--

Цена стабильности

Глава Северной Осетии Таймураз Мамсуров — о хитросплетениях федеральной политики и секретах осетинского бизнеса

Мамсуров Таймураз Дзамбекович — глава Республики Северная Осетия—Алания. Родился 13 апреля 1954 года в Беслане. Женат, отец четверых детей. Окончил школу № 1 г. Беслана. Выпускник Северо-Кавказского горно-металлургического института по специальности «инженер-строитель». Работал в строительной индустрии республики, в разные годы возглавлял администрацию местного самоуправления Правобережного района, затем правительство и парламент Северной Осетии. Доктор политических наук. Автор монографий по проблемам федерализма, регионалистики и федеративных отношений. В 2002 г. РПЦ наградила его орденом Cвятого благоверного князя Даниила Московского II степени. 7 июня исполняется 2 года со дня вступления его в должность главы Северной Осетии.

29 мая 2007, №2 (2)
размер текста: aaa
Таймураз Мамсуров

Чтобы избавиться от стереотипов о «паленой» водке, всесилии «местных князьков-губернаторов», дотационных регионах и  «вертикали власти», нужно было побеседовать с главой Республики Северная Осетия Таймуразом Мамсуровым. В Москве трудно рассчитывать на такую же откровенность со стороны ответственных политиков высокого ранга.

Господин Мамсуров, почему Северная Осетия — с ее индустриальным Владикавказом, минеральными водами и горной рекреационной зоной — до сих пор остается дотационным регионом?

Прежде всего, необходимо сказать, что в результате войны в Южной Осетии и изгнания осетин из Грузии у нас буквально за два года резко увеличилось население. В течение нескольких месяцев в республику прибыло от 80 до 100 тысяч беженцев. При этом рабочих мест, как вы понимаете, больше не стало, даже наоборот. И земли больше не стало. Именно в это время произошел фактический коллапс советского ВПК. Во Владикавказе закрылись заводы, производящие электронику и оборонную продукцию. Образовался огромный избыток рабочей силы.

Постепенно в республике удалось снизить уровень безработицы — выручил малый и средний бизнес. Появились новые крупные предприятия. В последние годы начали возрождаться старые, традиционные сектора промышленности. Однако этого недостаточно — безработных у нас все еще много, а одной из главных проблем остается недостаток инвестиций. Так что сегодня ключевыми вопросами по-прежнему являются работа, зар-плата и социальное обеспечение.

Что касается рекреационных ресурсов республики — они очень чувствительны к общественно-политической обстановке в регионе в целом. В начале 1990-х наши горные альпийские курорты, многочисленные санатории стали временным убежищем для десятков тысяч беженцев. Но сегодня подавляющее большинство этих людей смогли обрести жилье и начать новую жизнь — как граждане России и жители Северной Осетии. 

В республике в больших количествах производится алкогольная продукция. Это очень прибыльный бизнес. Многие проблемы можно было бы решить за счет доходов от этой отрасли. Может быть, местные бизнесмены, неплохо зарабатывающие на алкоголе, просто вывозят деньги из региона?

Все совсем не так. Когда в начале 90-х выпустили джинна из бутылки — отменили государственную монополию на производство и реализацию алкоголя, — наши молодые бизнесмены, быстро сориентировавшись в ситуации, привлекли в отрасль значительные средства. Это были весьма крупные и рискованные проекты — в то время как раз разгорался конфликт в Чечне. Тем не менее, были привлечены огромные инвестиции, в том числе западные, для закупки современного оборудования — не каждое крупное европейское предприятие может похвастаться таким оснащением! Один из высокопоставленных западных дипломатов, посетивших наши заводы, сказал, что снимает шляпу перед людьми, которые смогли организовать столь высокотехнологичное производство. Герман Греф, министр экономического развития, который вообще мало кого хвалит, тоже выразил свое восхищение. Высокие технологии — значит высокое качество. Себестоимость осетинской продукции низкая, потому что Бог дал нам великолепную воду, которую не нужно дополнительно очищать. Отсюда и высокая конкурентоспособность предприятий.

Я не считаю, что производство алкоголя — это минус для имиджа республики. Ведь репутация Шотландии или Франции не страдает от того, что этим странам принадлежат бренды известных спиртных напитков. Однако против нас давно и упорно ведется нечестная конкурентная борьба. Яркий пример — недавно на Осетию пытались взвалить вину за серию алкогольных отравлений в России. Хотя вскоре стало очевидно, что мы к этому никакого отношения не имеем.



Сам я из Беслана, именно там начала развиваться данная отрасль. Я хорошо знаю людей, занятых в этом бизнесе, но не всегда их понимаю. Еще в бытность мою премьер-министром Северной Осетии я собрал их всех и сказал: «Или вы будете нормально работать, перестанете ездить в бронированных машинах, прятаться, делая вид, что вы какие-то бандиты, или я изменю свое отношение к вам». Они надели галстуки, стали приходить на совещания, как и руководители других отраслей, отчитываться по статистике, то есть сделали свой бизнес открытым. Это был 1998-й — год дефолта, который, как ни странно, дал нам хороший шанс: центру было не до налоговых реформ и в течение трех лет законодательст-во никто не менял. Именно в такой — хотя бы относительной — стабильности мы и нуждались. За эти три года, то есть уже к 2000-му, налоги, собираемые на территории республики и отчисляемые в федеральный бюджет, превысили объемы трансфертов из федерального бюджета. В Москве тогда сообразили: «А что это они у себя в Осетии так много зарабатывают и так мало нам перечисляют?» Возможно, именно поэтому вскоре начали спешно менять законодательство. И сегодня 80% акциза на алкогольную продукцию до республиканского бюджета не доходят. Вот и ответ на вопрос о том, куда уходят деньги.

Что касается помощи со стороны бизнеса, то тут у меня язык не поворачивается осуждать наших предпринимателей. Они все-таки поддерживают республику, финансируют много социальных проектов, программ, связанных с развитием национальной культуры.

Предприниматели инвестируют заработанные деньги в экономику республики или все же предпочитают покупать недвижимость где-нибудь в Лондоне?

Поверьте, инвестируют. Например, стали производить шампанские вина. И сейчас 33% всего российского рынка шампанского — это наша продукция. Как отрасль этот бизнес имеет для республики огромное значение. Это наглядно показали события прошлого года, когда наряду с очередными радикальными изменениями в федеральном законодательстве фактически была осуществлена экономическая диверсия: вовремя не напечатали акцизные марки. Отрасль была парализована чуть ли не на год. В результате доходы населения, местного бизнеса и республиканского бюджета резко упали.

В то же время я считаю совершенно нормальным, что некоторые предприниматели пытаются развернуть свой бизнес за пределами республики. Некоторые из них работают сегодня в Самаре, в Москве, но при этом сохраняют свое присутствие в Осетии.

Хочу обратить внимание еще на один статистический парадокс. Любой мало-мальски грамотный экономист задается вопросом: «Если в Северной Осетии устойчиво растет валовой региональный продукт, то почему республика остается дотационной?» На мой взгляд, само понятие дотационности в российских условиях является довольно неопределенным. Превратить регион из донорского в дотационный или наоборот можно просто изменив федеральный закон. В результате различных законодательных изменений в период с 2001 по 2006 год наша республика потеряла более 8 млрд рублей. Чтобы понять масштаб этой цифры, скажу только, что бюджетные доходы Северной Осетии в 2006 году составили около 3,5 млрд рублей.

Почему национальные республики Северного Кавказа не попали в зону интенсивного экономического роста, который начался в русских регионах юга страны: в Ставропольском и Краснодарском краях, Ростовской области?

Прежде всего, я не согласен с утверждением, что там происходит настоящий экономический бум. Исключение — Краснодарский край, куда федеральный центр решил целенаправленно вкладывать большие деньги, надеясь провести в Сочи Олимпиаду 2014 года. Что касается Ростовской области, то там в последние годы просто привели в порядок систему портов. Вместо мафии появились нормальные хозяева — отрасль начала работать, приносить прибыль в бюджет. То же самое происходит в Новороссийске.

Кроме того, нашу республику нельзя сравнивать с развитыми аграрными регионами юга России. Осетия не может стать житницей. У нас самые маленькие посевные площади на душу населения. В то время как Кубань, Дон, Ставрополье просто-таки обречены на рост как перспективные аграрные районы.

Что касается промышленности, то и здесь есть своя специфика. Мы, например, не можем показывать такие же темпы роста, как соседняя Ингушетия. Потому что у них промышленность развивается практически с нуля — построил несколько заводов и сразу получил двукратное увеличение производства. У нас обратная ситуация. В советское время республику активно развивали именно как промышленный регион. Причем основной упор был сделан на ВПК и электронику: в этом секторе работало около 30 тысяч человек — более трети занятых в промышленности Северной Осетии. Сложились инженерные династии. Но Советский Союз развалился, и все производство встало. Возродить его практически невозможно. Поэтому бума у нас быть не может, к тому же глава республики — не барон Мюнхгаузен. Однако благодаря помощи экспертных групп создана нормальная программа развития Северной Осетии.

Я убежден, что нам следует развивать малый бизнес, особенно в сфере услуг, и именно там создавать новые возможности. Но пока открыть свое небольшое предприятие довольно сложно. И это общероссийская проблема, связанная с засильем бюрократов. Региональный парламент или местная исполнительная власть отнюдь не всегда могут избавить людей от тягот избыточного общения с чиновниками.

Кто отвечает за подобное положение дел?



Думаю, что надо менять федеральное законодательство: многие трудности связаны именно с ним. Например, мне удалось навести порядок в игорном бизнесе республики. Но чего мне это стоило! Я вынужден был опираться на несовершенные законы, поскольку вменяемых федеральных норм, которые бы регулировали эту сферу, не было. И вот в феврале 2006 года я закрываю все казино, а Арбитражный суд отменяет это решение. Хорошо, что сейчас на федеральном уровне приняли жесткий закон об игорном бизнесе.

В Москве иногда с пониманием относились к моим усилиям и говорили: «Да, мы понимаем, что люди гибнут и разоряются». Но в Комитете по спорту был специальный отдел, который выдавал лицензии на право заниматься игорным бизнесом. Приезжаешь туда, не имея никаких рекомендаций от региональных властей, и получаешь лицензию. Бюрократия, уходящая корнями в центр, оставила региональным властям лишь возможность оправдываться и выслушивать жалобы населения.

Сегодня, по оценке полпреда президента в Южном федеральном округе Дмитрия Козака, федеральных чиновников в регионах во много раз больше, чем местных. Поэтому, даже если мой родной брат захотел бы сегодня беспрепят-ственно открыть бизнес, я не смог бы ничем ему помочь.

Насколько четко разделены сферы компетенций региональных руководителей и федеральных чиновников?

Зачастую нас просто держат в неведении. Согласно устоявшемуся стереотипу все региональные руководители — это «местные князьки», которые думают только о том, как бы все разворовать, и потому, мол, доверять им нельзя. Под прикрытием этого стереотипа создается система тотального федерального контроля, постепенно распространяемого на все новые области компетенции местных органов власти.

В свое время Путин издал распоряжение, имеющее целью подготовить частичное возвращение управленческих полномочий тем региональным лидерам, которые были избраны по его представлению, но в чиновничьей практике пока все стремятся сделать ровно наоборот. Важнейший ресурс для укрепления властной вертикали в стране я вижу в оптимизации распределения полномочий между центром и регионами.

О чем вы чаще всего спорите с федеральным центром?

Иногда наверху принимают кадровые решения, совершенно не советуясь с руководителями регионов. При этом требуют, чтобы я работал с новым назначенцем искренне и добросовестно. Возможно, это правильно, но представьте себе, как трудно дается сотрудничество с людьми, которые не знают, а иногда и не желают знать, куда они приехали. Если бы здесь строили космодром и без согласования со мной прислали специалиста в этой области, я бы молчал, потому что в космодромах ни я, ни мои подчиненные не разбираемся. Но когда речь идет об обычной чиновничьей работе, у меня множество подходящих кандидатов, а центр предлагает кого-нибудь и говорит: «Вот мы подобрали человека, возьмите, он у вас будет работать». Я отвечаю: «Зачем он мне нужен? Назначьте лучше кого-то из местных». «Нет, — говорят, — это в нашей компетенции».

Все функции федеральных органов на местах — это контроль, проверки и доклады наверх. На одного местного чиновника, включая муниципальных, приходится несколько федеральных. При этом если бумага чиновника из центра с контрольными функциями на местах мгновенно становится поводом для принятия решения, то документ, написанный главой региона, может затеряться где-нибудь в кабинетах федеральных чиновников не самого высокого уровня.

Структуры Южного федерального округа играют какую-то интегрирующую роль в системе управления или они являются подобием буфера между центром и регионами Северного Кавказа?

С точки зрения организации управления очень плохо, что сегодня многое зависит от конкретной личности — полпреда президента в округе. Однако то, что ЮФО возглавил именно Дмитрий Козак, благоприятно сказалось на общей ситуации. Впрочем, систему все равно нужно совершенствовать.



Что касается интегрирующей роли округа — хочу сказать о стиле работы, который установился при Дмитрии Козаке. В развитии ЮФО появилась логика. Сюда стали чаще и по делу приезжать федеральные чиновники — с их стороны ощущается неподдельный интерес к региону. Я во власти уже 10 лет и могу сказать, что столько федеральных министров, сколько побывало здесь за последний год, не приезжало за все предшествующее десятилетие. Раньше они руководили страной, фактически не зная ее, не бывая на местах.

Можно ли сейчас говорить о каких-либо дефектах выстроенной властной вертикали?

Я продолжаю убеждаться в том, что решение Путина об укреплении властной вертикали и особенно меры, принятые после бесланской трагедии, были правильными. Результат налицо: Россия крепнет и начинает заявлять о своих интересах более жестко — примером тому служит недавняя мюнхенская речь президента. Без упоминания о России уже трудно говорить об Иране, Ираке. Растет экономика страны. И пусть говорят, что это нефтяная игла — нефть-то наша.

Что касается назначения губернаторов… В 90-е годы, если бы я был тщеславным руководителем, я бы обязательно сделал какое-нибудь громкое заявление от имени многонационального народа своей республики. Сейчас я не могу это сделать: жители Северной Осетии ничего мне не поручали и даже не избирали меня… Конечно, при принятии того или иного кадрового решения можно допустить ошибку, но это не порок системы.

Вы можете обрисовать вероятные сценарии развития осетино-ингушского конфликта? И чем этот конфликт потенциально грозит не только Северной Осетии, но и Российской Федерации?

Я снова буду разрушать стереотипы: осетино-ингушского конфликта в том виде, в каком он был в начале 90-х, сейчас не существует. Все, кто тогда покинули Северную Осетию, но потом пожелали вернуться, уже давно это сделали и спокойно здесь живут. Другое дело, что в Пригородном районе ингуши столкнулись с теми же проблемами, какие стоят и перед осетинами, и перед грузинами, и перед русскими, которые там проживают. В районе — мертвое сельское хозяйство, отсутствие промышленности, неразвитое предпринимательство и так далее. Там тяжело живется всем. Повторюсь — в прежнем виде конфликта нет, и в нынешней ситуации он возобновиться не может. Как осетины, так и ингуши в большинстве своем психологически уже прошли и пережили стадию конфликта. И возвращаться к нему ни одна из сторон не хочет. 

И все же два этнических сообщества существуют довольно изолированно друг от друга?

Совсем нет. Они учатся в одних и тех же школах, ходят друг к другу на похороны и свадьбы. Интеграция на уровне бытового общения уже произошла.

Однако опасность срыва остается. И связана она с тем, что никто в Ингушетии до сих пор не хочет обозначить, наконец, границы республики. Это единственная территория внутри Российской Федерации, которая не имеет четких границ. Конституция у них есть, парламент и президент есть, а законодательно очерченной территории нет.

Споры о территории Северной Осетии, на которую претендует Ингушетия, существуют только на уровне спекуляций. По документам-то все ясно: существовала Чечено-Ингушская АССР, и у нее была ясно определенная граница с Северной Осетией. Потом Чечено-Ингушская АССР разделилась на Чеченскую и Ингушскую республики. Но это же никак не влияет на границу новой Ингушской республики с Северной Осетией. Почему граница должна меняться? Это же абсурд. Мне представляется, что недавние решения Конституционного и Верховного судов Российской Федерации, касающиеся этих вопросов, расставили все точки над «i». Поэтому надо, чтобы правительство Российской Федерации определилось с границами этого субъекта Российской Федерации. То, что это до сих пор не сделано — не государственный подход.

Вторая проблема заключается в том, что выросло новое поколение, которое вновь подвергают ксенофобской обработке. Некоторые внушают своим детям, что это все осетины устроили. А мы, естественно, помним, что это была атака на нашу республику. И вот мы сидим и подозрительно смотрим друг на друга. И это в стране с единым конституционным полем. Надо довести расследование конфликта до конца и опубликовать его результаты. Оно должно быть абсолютно объективным, полным и трезвым.

Северная Осетия сейчас играет какую-то роль в урегулировании грузино-югоосетинского конфликта?

Работает с переменным успехом Смешанная контрольная комиссия (СКК) по урегулированию грузино-осетинского конфликта. Конечно, тех, кто стремится к одностороннему решению, не устраивает, что Северная Осетия выступает в качестве отдельного субъекта в этом процессе. Мы настаиваем на сохранении формата СКК не потому, что у нас нет фантазии, а потому, что этот формат доказал свою незаменимость. Более того, опыт нашей миротворческой миссии в Южной Осетии оказался самым удачным и потому уникальным. Мы же видим, как работают в аналогичных ситуациях европейцы и структуры НАТО. Например, в Косово. Они уходят от решения конкретных проблем, хотя на их глазах продолжается уничтожение людей. В Южной Осетии такого нет. С самого начала миротворческой миссии ни крупномасштабных боевых действий, ни больших потоков беженцев не было, и это несомненный успех.

А что касается взаимоотношений Северной и Южной Осетии, то мы абсолютно убеждены в том, что единство осетинского народа — это единственно возможная историческая перспектива. Я не знаю, когда произойдет воссоединение — через пять лет или пятьдесят, — но оно состоится. Главное сегодня — сохранить мир, продолжать восстанавливать хозяйство республики. Российская Федерация, оказывая помощь Южной Осетии, не нарушает ни своего внутреннего законодательства, ни положений международного права. Ее поддержка носит исключительно гуманитарный характер и крайне важна для югоосетинского населения, истощенного экономической блокадой со стороны Грузии. Но и у Северной Осетии есть некоторые возможности помогать своим южным собратьям — например, создавать небольшие предприятия и заводы. Мы помогаем их школам, вузам. Строятся дороги, жизнь потихоньку налаживается.

Что касается международного права и проблемы самоопределения, то механизм запущен так, что все сейчас ждут прецедента. У меня прогнозов никаких нет. Но признать Южную Осетию надо. Тем более что там был проведен референдум, на котором люди высказались в поддержку независимости от Грузии. Двойные стандарты, которые устанавливает Запад, неприемлемы. Там, якобы, опираются на принцип нерушимости границ, но распад Советского Союза они почему-то сразу же признали, а распад Югославии фактически спровоцировали. И сегодня громко заявляют о праве наций на самоопределение, когда речь заходит о будущем Косово, но отказывают в таком праве другим народам, которые вынуждены создавать самостоятельные государства как инструменты выживания и самозащиты.

Вы ждете косовского прецедента, или это не так важно?

Тут, к сожалению, приходится думать не только о какой-то универсальности применения международно-правовых норм, но и о том, как «силой силушку превозмочь». Не признавать вроде бы нельзя, но тогда надо и Сербию спросить, а ее спрашивать никто не хочет. Или спрашивают, но не хотят слушать. Для нас косовский прецедент большого значения не имеет, потому что напрямую связать его с Южной Осетией трудно. Мы исходим из того, что как бы ни развивались события в Косово, будущее Южной Осетии, ее судьба должны оставаться в руках ее народа, который однозначно высказался за независимость и интеграцию с Россией.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение