--

Беслан

Теперь 1 сентября мы всегда будем вспоминать Беслан и эту школу. Боевики ворвались на ее территорию во время торжественной линейки. На праздник в школьном дворе собрались 895 учеников, 62 учителя, родители…

Валерий Щеколдин поделиться:
28 августа 2007, №13 (13)
размер текста: aaa

Открыв стрельбу, террористы заставили их зайти в здание школы. Кому-то из старшеклассников и взрослых удалось убежать, кто-то скрылся в школьной котельной. Не успели в основном самые младшие и женщины с младенцами. Всего в заложниках оказались 1388 человек. На три дня школьный спортзал, в который согнали детей и взрослых, стал для заложников адом, где не было ни воды, ни еды. «Взрывчатку развешивали как елочные игрушки», — вспоминала одна из заложниц.

Первыми жертвами стали 12 «гражданских лиц» (следуя терминологии экспертов), пытавшихся прорваться к школе. С ранениями их доставили в горбольницу. Потом, после выпуска новостей, в котором фигурировали, как позже оказалось, заниженные цифры заложников, террористы расстреляли и выбросили из окна второго этажа семерых мужчин. «Они выбирали самых крепких», — говорила одна из женщин.

Парламентская комиссия и эксперты так и не пришли к единому мнению, из-за чего начался штурм школы. Но в 13.05 возле ее здания прогремели два мощных взрыва. Началась перестрелка. Затем последовал штурм…

Через пробитую брешь в стене школы спецназовцы и местные жители выносили полуобнаженных детей. Вся страна и весь мир наблюдали, как те, кто мог еще передвигаться, бежали под пулями. 318 из захваченных террористами человек погибли. Среди них 172 ребенка, 22 учителя. Ранения получили 783 человека — заложники, жители Беслана, а также 55 сотрудников ФСБ, МВД и военнослужащих.

От фотографа, вернувшегося из Беслана, привыкшего снимать репортажи, ломающие пространство широкоугольной оптикой, возможно, ожидали жестких фотографий, ужасов, трагически искаженных лиц, что было бы вполне естественно в ситуациях, когда перехлестывающие через край эмоции способны выжать слезы из камня. Однако фотограф привез на этот раз почти спокойные по композиции кадры застывшего горя, когда оно от невозможности выразить его и от сдерживаемой муки переходит в абсолютную нравственную категорию и — как ни дико и ни странно это звучит — в абсолютную красоту страдания.

Для съемки фотограф во многих случаях использовал сильный телеобъектив, к услугам которого ранее почти не прибегал. И не только из-за естественной тактичности, свойственной любому фотографу, снимавшему в экстремальных обстоятельствах и тонко чувствующему ту грань возможного, за которую не следует переходить. И не только потому, что телеобъектив помогал ему «спрессовать» пространство трагедии и сконцентрировать боль и горе почти обезумевших от него человеческих масс. Телеобъектив позволял, как алмазом, «вырезать» из толпы героев драмы и оставить их наедине с собой, со своими столь хрупкими и интимными переживания­ми, что касаться их непозволительно даже сверхчувствительной пленкой и весьма просветленной оптикой. Касаться их позволительно только обнаженным и чутким сердцем, не боящимся ожога от испепеляющего горя и — удара от немилосердной судьбы.

Прилетев на место событий после их трагического разрешения — в котел бушующих и еле сдерживаемых страстей, фотограф, как барометр, безошибочно предсказывающий бурю, бродил по ее краю, как по лезвию готового к драке ножа. Возмущение зрело и поднималось до точки кипения. Агрессивно вела себя молодежь, и даже дети ощущали себя народными мстителями. К фотографу нередко относились неприязненно и настороженно, справедливо видя в нем ненужного и соглядатая.

Десятилетний мальчуган на панихиде по своему убитому в школе отцу хвостиком ходил за подозрительным ему фотографом, мешал ему в съемке, а потом прямо спросил, сколько ему платят за каждый кадр, и сказал, что, по его мнению, фотограф заработал уже достаточно и должен теперь уйти. Мальчика не могли успокоить и переубедить даже взрослые, хотя их авторитет на Кавказе не подвергается сомнению. На других похоронах молодые парни с угрюмыми и решительными лицами коротко говорили: «Здесь снимать не надо!» И они тоже были правы, защищая честь и горе своей семьи: на Северном Кавказе не принято публично изливать свое горе перед «чужаками».

В атмосфере Беслана вместе с горем было растворено недоверие: ожидали терактов и других провокаций. Все понимали, что цель, которую преследовал захват заложников в школе, не достигнута: вооруженный конфликт между Осетией и Ингушетией не возник, гражданская война не вспыхнула, все ждали новых преступлений террористов, каждый новый человек был на подозрении. На улицах к фотографу не раз подходили и предупреждали, что за каждым шагом его следят и чтобы он писал только правду. В гостиницу к нему в отсутствие хозяина «заглядывал» ОМОН, устраивая обыск в номере. Тем не менее день за днем фотограф проходил многие километры, истаптывая шаг за шагом этот осажденный чудовищным горем город, ныряя в переулки, заглядывая в укромные дворы, нередко сливаясь с толпой, которая шла соболезновать родственникам и знакомым.

Весь город тогда ходил в гости друг к другу — слезами обменивались, точно хлебом. Это зримое единение всех горожан в одну большую горюющую семью потрясало не меньше самой трагедии, и это хотелось убедительно запечатлеть. Но фотография, увы, не всесильна, не всемогуща; одних только изобразительных возможностей ее не хватает, когда трагедия растворена в атмосфере. Возможно, для этого требовалось брать еще и пробы воздуха и исследовать потом в химических лабораториях его состав на предмет концентрации горя и сочувст­вия к нему, приходящегося на каждую израненную душу населения. Как бы там ни было, но бродячий фотограф дышал этим воздухом, и нес свое добровольное бремя, и не смел от него отделаться, прикрываясь циничным профессионализмом.

Было пасмурно, лили дожди, почва на кладбище совершенно раскисла, слезы мешались с дождем и падали в жидкую грязь. Ноги скользили, люди толпились у края могил с риском туда свалиться. Такого скопления людей и гробов на тесном пространстве в одно и то же время мне не приходилось ранее видеть. Старухи голосили, матери молча и отчаянно обнимали и покрывали поцелуями дорогие тела детей. Обувь вязла в грязи, дождевая вода струилась за воротник, расползалась по объективу, стремясь просочиться внутрь. Поглощенные своим горем, люди совсем не обращали внимания на фото- и видеосъемку: дождь своими слезами, казалось, уравнивал всех. После похорон автобусы везли людей на поминки. Во дворах были накрыты столы. Дождь лил почти не переставая, капли падали в стакан, разбавляя вино. Внимания на него уже не обращали: все промокли до нитки и обувь хлюпала, как насос. Водка обжигала горло и гнала застывшую кровь. Произносились традиционные тосты, зубы рвали остывшее вареное мясо, жевали подмокший лаваш. Питье и еда, как привычная и несложная работа, отвлекали от черных мыслей, водка понемногу развязывала языки. Кто-то плакал, уткнувшись кому-то в плечо...

Расползались по своим домам со своим неделимым горем. Шок начинал проходить, мозги начинали работать, мучительно приходило осознание постигшей беды, душа болела и ныла, как отсиженная нога. И трудно было после такого крушения убедить себя, что нужно зачем-то жить... Но жизнь, как всегда, брала свое... Застарелой к себе привычкой...

И когда он избыл свой долг, он уехал поездом, провалявшись двое суток на верхней полке и почти не слезая с нее, не вступая в дорожные разговоры, не отвечая ни на настойчивые приглашения разделить трапезу, ни на приставания с докучными вопросами, усиливая тем самым к себе понятный, но несносный интерес и, возможно, даже подозрения. Конечно, он вел себя глупо; но после увиденного и пережитого впору было принять обет молчания. По крайней мере, пустая болтовня была ему непереносима.

Вернувшись домой, он почувствовал, что ему совершенно не интересно, что у него получилось на пленке: самое важное у него уже произошло в душе. Но это хотелось забыть. Но фотографа убедили, что его свидетельство беспримерной трагедии тоже нужно — и вот оно перед вами. Оно пристрастно, неполно, но искренно. А можно ли больше требовать от человека — существа, ограниченного буквально во всем? А чего можно требовать от с рождения глухонемой фотографии? Того же — искренности. И еще, может быть, глубины резкости пристрастно изображаемого пространства.

Фото: Валерий Щеколдин/Agency.Photographer.ru

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Владимир Жариков 12 ноября 2007
Крик отчаяния. Удар грозы и небо плачет... Удар судьбы и слёзы по лицу, О как понять тебя мне;...Боже!!! Зачем же я вообще живу. Ведь если ты господь народа... и даришь людям радость жить, так почему беда и горе... должны с народом рядом быть. Ты всемогущий.., ты нас любишь, так покажи свою любовь .., не дай ты видеть людям горе, не дай ..,что б проливалась кровь. Младенцев крестишь...даёшь им веру.., так ты люби их..,оберегай..,жалей.., зачем же ты в Беслане в школе... забрал детей у матерей. Ты не забрал..,а ты проспорил.., ты заключил пари со злом.., и наши жизни как жетоны... без сожаленья... ставишь ты на кон. О ты творец...всевышний над народом.., за что караешь ты людей.., и нет тебе на свете оправданья.., когда Я вижу слёзы матерей.
Тимур Кусов 31 августа 2007
Спасибо... Тимур (уроженец Беслана)
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение