Онлайн-журнал «Русский репортер»

Театральный заказ [ 1 ]

Саша Денисова

В больших российских театрах идет много старой классики — 158 «Чаек» и 87 «Гамлетов». Это все — о высоком. В «Театре. Doc», «Практике» и Центре режиссуры и драматургии, наоборот, cтавят живых и даже молодых авторов. Они пишут про невысокое — про окружающую нас действительность. А вот встреча молодых авторов и больших репертуарных театров все никак не происходит. И чтобы ее спровоцировать, группа энтузиастов взяла и отвезла пятерых молодых драматургов в Петербург, в один из старейших российских театров — Большой драматический. Познакомившись с традициями большого театра, его устройством и его людьми, они должны будут написать пьесы — специально для БДТ

Участники тендера на новую пьесу старому театру: Юлия Яковлева, Алексей Филиппов, Елена Исаева, Вячеслав Дурненков, Наталия Мошина

Впоезде драматург Вячеслав Дурненков определяет основное отличие репертуарного теат­ра от новой драмы: «Одно дело — лепить красивые куличи из песка, а другое дело — печь хлеб. Может, не такой красивый, а корявый и неправильной формы, но — хлеб».

Он еще не знает, куда его везут.

Ибсенята

Однажды народный артист России Олег Басилашвили зашел в Федеральное агентство по культуре и кинематографии и сказал: «Что же это такое — современных пьес совсем не стало!» Агентство задумалось. И вспомнило, что арт-директор фестиваля молодой драматургии «Любимовка» Елена Ковальская и продюсер Надежда Конорева придумали проект, целью которого было познакомить новых драматургов с большими репертуарными театрами. Пока решено было поставить эксперимент на одном — БДТ.

В Питер выслали делегацию. Из москвичей в ней были поэт Лена Исаева, написавшая одну из знаковых пьес новой драмы «Doc.тор», и театровед Алексей Филиппов, теперь осваивающий драматургию на практике. Были еще Наталия Мошина — из Уфы, Вячеслав Дурненков — из Тольятти, очага новой драмы. А в Петербурге к делегации должна была присоединиться Юлия Яковлева, пятый автор.

Фонтанка, солнце. А надо идти на симпозиум по Ибсену. Хотелось прогулять, но под суровыми взглядами театральных дам все прошли в лекторий.

— В первую очередь восприятие Ибсена во Франции в 1890 году… — начал старейший авторитет в области истории театра профессор Гительман. Сладко запахло студенческой тоской. Дурненков заерзал. — Тема социальной болезни на корабле, который несется по волнам моря, присуща его раннему творчеству…

В президиуме мужчина смахивал невидимые крошки со скатерти. Женщина поправляла мерцающую брошь — две театральные маски — на лацкане. За профессором Гительманом грустно белел бюст Блока.

— Режиссер Андре Антуан шел за всеми ремарками Ибсена…

Худрук БДТ Темур Чхеидзе: «Отелло — дегенерат, взял молодую женщину и придирается!»

Мы представили, как через сто лет будут говорить: «Режиссер такой-то шел за всеми ремарками Вячеслава Дурненкова», — и захихикали.

— Может, смоемся? — И под аплодисменты оратору смылись.

Остальные высидели еще три доклада, а потом устроили собственное заседание в китайском ресторане.

— Вот если бы вы не ушли с лекции, то узнали бы, как произошла театральная революция в Европе, — Лена Ковальская обводит драматургов жестким взглядом. — Похожая ситуация, между прочим. Ибсен, Гауптман, Метерлинк писали такие новаторские тексты, что их невозможно было играть в больших театрах. Тогда родилась масса маленьких независимых театров, где ставили эти тексты. И появились режиссеры, организаторы этого головоломного дела. Так что, если бы Ибсена не ставили Андре Антуан или Отто Брам, многие авторы даже не взялись бы за перо.

Драматурги растерянно молчали. Им не хотелось, чтобы все зависело от режиссера. Но вместе с тем хотелось стать новыми Ибсенами — реформаторами.

Вкус, цвет и этикет

Новая драма — мощная эйфорическая машина. Ты пишешь пьесы в далеком углу необъятной родины, потом приезжаешь в Москву на фестивали «Новая драма» и «Любимовка», в Екатеринбург на «Реальный театр» — и сразу попадаешь в свою среду. За восемь лет молодые драматурги превратились в группу единомышленников, способную отстаивать свои убеждения. Но на большую сцену эти авторы почти не выбираются, потому что пьесы их написаны без оглядки на театр, по крайней мере, репертуарный.

На площадках новой драмы для этих драматургов самые благоприятные условия: никаких ограничений по формату пьесы. Потому что одной из задач нового театра было быстрое социальное реагирование — гастарбайтеры, манагеры, заключенные, Беслан. Установка на максимально близкое прочтение текста, на аскетичную режиссуру логична для экспериментальных площадок и театральных лабораторий.

Зритель в БДТ воспитан на классике: слово «блин» не прокатит

У этих авторов в пьесе слов, бывает, всего на 25 минут. Или есть два героя, один из которых Паук. Причем разговаривающий. У новых драматургов необычные персонажи — не Молчалины и Треплевы, а, к примеру, президент РФ, прошедший по модельному кастингу (в пьесе Германа Грекова). Или ребенок, сваривший себя заживо (в пьесе Печейкина «Соколы»). Дух окочурившегося от запоя мастера в «Синем слесаре». Блаженная, молящаяся на трусы, — у Пряжко в «Трусах». А в новой пьесе Максима Курочкина «Титий Безупречный» есть персонаж под названием Сгусток.

Репертуарные театры боятся неуспеха, боятся за кассу и наполняемость зала. Боятся новаторства, которое может отпугнуть публику.

— Да ведь никто из современных авторов не предлагает сбросить классику с корабля современности, — говорит Наташа Мошина. — Мы любим классику и учимся на ней. Но наступило другое время. Понятно, что сущность человека за это время не изменилась. Но и на вечные темы говорить нужно иначе, чем сто лет назад.

— Зритель хочет услышать и понять что-то о себе в искусстве, — подхватывает Лена Исаева. — Он, как и я, к примеру, себя с чеховскими персонажами уже не ассоциирует.

— Зритель наш очень консервативен, вкус его неразвит, — возражает Леша Филиппов. — Он идет в театр за традиционным ритуалом. Я знаю многих приличных людей, которые ходят черт-те на что: вкусовые бугорки у них не развились. И новая драма, и новаторство в театре заведомо в уязвимом положении: не приучен к ним зритель.

Все ополчаются на зрителя. Публика, понятно, — дура, на нее всегда можно все свалить. «Чайку» кто чеховскую не принял? Публика. Лена Исаева рассказывает, как на собрании специалистов по Достоевскому читали целомудренную пьесу Натальи Ворожбит «Раба хвоста» и, услышав нецензурное словечко, достоевсковеды гневно поднимались и покидали зал. Но писать-то ведь все равно придется для публики, так что надо найти компромисс. Компромисс — ключевое слово в этой истории. Когда тусуешься в Большом драматическом театре, не надо вести себя как в ночном клубе, надо соблюдать этикет.

Совращение завлита

— Тише, тише, прошу вас, — говорит главный хранитель музея БДТ Вениамин Наумович Каплан.

Мы заходим на балкон и смотрим, как репетируют «Дядюшкин сон» Басилашвили и Фрейндлих: от их точной и нежной игры перехватывает дыхание.

Вениамин Наумович приводит нас в музей.

— Вы ленинградцы? Не ленинградцы? — говорит он чуть разочарованно. — Но хоть представляете себе, что за спиной театра находится Апраксин двор? Не представляете? Петр I отдал участок своему сподвижнику, Апраксину. А жена его решила построить театр — Апраксинский, потом он стал Суворинским. Отсюда актеры, поиграв год-другой, переходили на императорскую сцену. С 1919 года здесь работает БДТ. В 20−е здесь шли плохие советские пьесы типа «Мятеж», «Разлом», «Город ветров».

В 30−е руководить театром просто боялись. Артист Борис Бабочкин, знаменитый кино-Чапаев, в буквальном смысле сбежал с этого поста. Актера Алексея Дикого, исполнителя роли Сталина, в 1937−м арестовали, но потом отпустили. Хранитель музея рассказывает, как начинали здесь Борисов, Юрский, Тенякова, Басилашвили. Как губили постановки: к примеру, «Римскую комедию» Леонида Зорина уже поставили, но получилась политическая сатира с вполне узнаваемым Хрущевым, и спектакль тихо прикрыли. Как Товстоногов открыл Смоктуновского в спектакле «Идиот». И как не удалось сохранить его в труппе: когда уже ставший знаменитостью Смоктуновский опоздал на три недели к открытию сезона, сам худрук был бы рад простить, но на худсовете недруги настояли на увольнении.

Нужно написать пьесу, чтобы и старушки-капельдинерши ее поняли

— Мне рассказывала завлит нашего театра Дина Морисовна Шварц, что, добывая пьесы, нужно забыть о морали, — говорит Вениамин Наумович. — Однажды пьеса, которая должна была идти в Центральном театре Советской армии, пошла в Риге, потому что завлит рижского театра совратила завлита Театра Советской армии и украла у него пьесу. Розов, Арбузов, Леонид Зорин, Володин — с ними Дина Шварц вела ежедневные переговоры. У них была корпорация завлитов: Ляля Котова в театре «Современник», завлит театра Ермоловой, которая открыла Вампилова. У них была и дружба, и конкуренция. И они заставляли драматургов работать.

Никаких блинов

В кабинете Товстоногова до сих пор пахнет табачным дымом. Ирина Шимбаревич, помощник худрука по связям с общест­венностью, проработавшая в театре больше 30 лет, и сейчас держит окна открытыми. Мебель 60−х годов: круглые кресла, телефоны-вертушки, сифон с водой, торшеры-цилин­дры, хрустальные пепельницы — все выглядит как слепок эпохи. Ирина Николаевна усаживает нас за круглый пластиковый стол. «Сколько лет борюсь с этим столом! С него все катится, он же дачный. А за ним кто только не сидел: вот тут Федерико Феллини, а здесь Джульетта Мазина. За самоваром. Да кого я только не принимала — и Грэма Грина, и Тодора Живкова!»

Рассказывает, что в этом кабинете художественный совет БДТ зарубил гениальную пьесу «Пять вечеров» Александра Володина. Как полное мелкотемье.

Товстоногов обожал свой кабинет.

Никаких коротких пьес: зрители добираются в БДТ по два часа, и отправлять их по домам через час негуманно

— Он был как ребенок: мог сидеть, подперев кулаком щеку, и целую ночь рассказывать первому встречному всю свою жизнь. Я начинала выступать, орать, что мы ничего не успеем, а он только махал на меня рукой: «Ира, выйдите отсюда навсегда!»

Шимбаревич рассказывает, как однажды драматург героиню соцтруда заставил бросить младенца и отправил на север искать месторождение нефти.

Драматурги смотрят на Ирину Николаевну с опаской — оказывается, пьесу надо не только написать, но еще ее и обосновать. И не без задней мысли спрашивают: «А чего нельзя делать в БДТ?»

— Я могу смотреть «Изображая жертву», «Похороните меня за плинтусом» в Балтийском доме. Но представить эти пьесы на сцене моего театра я не могу. Мата эти стены не выдерживают, никаких слов типа «блин». Хотя я живу нормальной жизнью, у меня дети-студенты.

Драматурги переглядываются: в сложных условиях придется работать.

Ну очень большая сцена

Вечером мы смотрим спектакль на Большой сцене БДТ — по пьесе Ибсена «Росмерсхольм». Драматурги с некоторым злорадством разглядывают лепнину, позолоту и ангелочков в зале: вот оно, древнее искусство.

Играют приподнято, громко. Пьеса для конца XIX века была актуальнейшая. Грубо говоря, мужик, пастор, захотел порвать со своей ханжеской средой и стал жить — причем по-товарищески — с женщиной. Пока он жил молча, еще ничего. А как отрекся от прежних политических взглядов и примкнул к демократическому сброду — тут его и подвергли обструкции. История и универсальная, и революционная. В сценографии под видом сосен выстроены гигантские стелы, актеры рядом с ними — крохи. Монологи не произносятся, а прокрикиваются — расстояние, знаете ли.

В кабинете Товстоногова все, как и при его жизни. И даже запах табака

— Ну и влипли мы, — мрачно констатировал Дурненков, когда все вышли к ночной Фонтанке. — Что же нам писать для такой огромной сцены? Тут так просто не разберешься.

И ушел в гастроном за коньяком.

Драматурги — люди дела. Всю ночь перед решающей встречей с худруком БДТ обсуждали, что делать. Пришли к выводу: большую сцену можно охватить только одной проб­лемой — проблемой выбора. Быть или не быть. Кто виноват. Или что делать. И, проанализировав около 165 пьес — Дурненков два раза ходил в гастроном, — научно этот факт доказали.

— Посмотрите на здешнюю публику, на бабушек-капельди­нерш, на командировочных. Это им вы будете рассказывать свои истории, — добавила Ковальская. — Вам есть что им рассказать? Им и людям, которые будут ставить, играть, обслуживать этот спектакль, — гримерам, костюмерам, монтировщикам? Решите это для себя.

Дурненков больше не мог идти в гастроном. И никто не мог. Нас с Филипповым делегировали в ресторан гостиницы, и мы выложили за коньяк несколько смятых тысчонок. Деньги по барабану, когда решаешь, быть все-таки или что.

Встреча с Главным

А утром была экспериментальная читка пьес Юлии Яковлевой и Славы Дурненкова актерами БДТ. Читали здорово. Актер Анатолий Петров сказал, что материал вызвал интерес: «Единственное, что меня несколько смущает, — обилие в пьесе Дурненкова нецензурной лексики. Мы ее сократили до шести слов. Понятно, что совсем убрать нельзя, иначе пьеса потеряет свое обаяние».

Тем временем во дворе театра Слава размахивал руками: «Ну все ж под корень вырезали!» Правда, потом вышла очень красивая актриса, стала благодарить за пьесу — и Дурненков растаял. Говорят, Зорин в БДТ не давал ни словечка коротнуть. Наши-то посговорчивее будут.

Наконец нас повели на самую главную встречу — с художественным руководителем БДТ. В кабинете Темура Чхеидзе стоит классический кабинетный стол: зеленое сукно, чернильница в виде орла. На орле, правда, висит Микки-Маус. Темур Нодарович искренне обрадовался, драматургов усадил напротив и начал:

Молодые актеры читают пьесы Дурненкова и Яковлевой

— Дорогие мои, я человек старомодный, и старомодность моя заключается в том, что в основе пьесы серьезное событие должно лежать. К примеру, я рассказываю: «Вот иду с утра по дороге и вдруг…» Если есть «и вдруг» — тогда рассказывай. А так я каждый день хожу по Фонтанке — и ничего.

— Гришковец как раз такие пьесы пишет, — парирует Ковальская.

—Да, как ход это может быть, но никак не в Большом зале БДТ. В этом громадном пространстве надо режиссерским языком ставить. Есть гипотеза, что Отелло у Шекспира потому черен, что Шекспир хотел сразу же показать, что он другой, и чтобы это увидели в последних рядах. Вот что-то подобное и для БДТ надо придумать. Я не призываю о неграх писать пьесы, господь с вами! И никто в ваши пьесы вмешиваться не будет — бога ради, кто имеет право?

Драматурги робко захихикали. Слава Дурненков, откинув челку, расслабленно сказал:

— Да все нормально! Нормально все.

— На большой сцене не может один час пьеса идти. Люди к нам по два часа добираются — а через час попроси их уйти? Еще разница между малой и большой сценой — как между разговором в кафе, где пьешь кофе с подругой, и на митинге. Для большой требуется четкий, ясный, острый сюжет. Я лично лучше пьесы, чем «Царь Эдип», не читал. Фантастическая пьеса, где следователь выясняет, что он сам — убийца. Я не хочу буквально такую пьесу, но я хочу пьесу, чтобы за живое задела. Чтобы и вы написали о том, что вас задевает, потому что по себе знаю: сам ставить не буду, если я не хочу об этом вопить. Поймите меня, чтобы у вас комплекс, не дай бог, какой не появился, если какой-то театр — не БДТ, а вообще — не примет одну пьесу.

— Да нормально все! — заверил Дурненков.

Драматурги, осмелев, спросили худрука БДТ, какие же темы ему кажутся актуальными.

— Даже банальные любовные истории, — ответил Чхеидзе. — Главное — чтобы там была проблема выбора. Выбор стоит перед человеком каждый день, и если об этом все время думать, можно сойти с ума.

Все торжествующе переглянулись.

— Сюжет классической пьесы можно рассказать пошло, как мексиканский сериал. Отелло — дегенерат, взял молодую красивую женщину и придирается: «Где мой платок?» Ну нормальный он, объясните мне? Это не клиника разве?

— Да нет, нормально, — не согласился Дурненков.

— Мой пафос заключается в том, что не так страшна эта большая сцена, как кажется, — подытожил Темур Нодарович. — Когда я попал в Метрополитен-опера, думал: как же тут ставить — это стадион, что ли? Ничего, на третьей репетиции привык. Так что все относительно в жизни.

— Все будет нормально! — торжественно заключил Дурненков, и все захохотали. Обступили Чхеидзе: «А можно историческую пьесу написать?» — «Да пожалуйста», — щедро соглашался худрук. «А комедию?» — «Да, но только такую, где, кроме нас с вами, еще кто-то будет смеяться». — «А можно вам по электронной почте прислать?» — «А лучше сами заходите, — сказал Чхеидзе. — Мы вас всегда примем с любовью».

Чтобы понять театр, нужно в него заходить. А еще лучше там пожить. Понять все о капельдинершах, колосниках и рампе. О том, кому из актеров какую роль писать. Не раздражаться от вида лепнины и ангелочков, от звуков сценической речи. А главное — сказать что-то для большой аудитории. Что-то, что наболело. О чем, как говорит Чхеидзе, хочется вопить. И тогда получится.

Да и театру тоже предстоит понять, что Чеховы могут появиться и сейчас. Главное — дать им шанс поставить своих «Трех сестер».

Кстати, «Сестер» хотели зарубить еще до репетиций. Как мелкотемье.

Фотографии: Татьяна Плотникова для «РР»