Хаволс о оволс
Хорошее – плохое
Иллюстрация: Тимофей Яржомбек
Когда я был маленьким и еще не ходил в школу, мы жили на Беговой. В доме художников и музыкантов. На первом этаже находился МОСХ. Туда ходил на совещания мой дед — искусствовед.
В МОСХе в больших залах по стенам висели картины с березками, а в центре стояли скульптуры сталеваров и бюсты героев труда. Раз в месяц бородатые дядьки сгружали новые скульптуры с грузовиков, а старые
Но однажды в нашей квартире случилось столпотворение. Знакомые родителей забегали на минутку, оставляли пальто и шубы и бежали по морозу в МОСХ, чтобы пройти без очереди на выставку хорошего художника Фалька. Из разговоров взрослых я знал, что бывают художники хорошие и плохие. Хороших мало, их выставки устраивают редко, плохими были дядьки с бородой. Раз в несколько лет им полагалась выставка. Фальку выставка не полагалась, но ее выбивали из МОСХа. Я не понимал, кто кого бил, но ясно, что на такое стоило посмотреть.
В нашей квартире все стены были заставлены полками с книгами. Однажды я прочитал на толстенной книге имя: «Босх».
— Босх и Мосх — они братья?
По реакции взрослых я понял, что догадался верно. Только Босх был хороший, а Мосх плохой. Зачем тогда дед ходил к плохому на заседания?
Перед сном мне читали хорошие книжки. Я убедил себя, что плохой книжки Мосха в доме нет. Это меня успокаивало.
В головах моей кровати стоял книжный шкаф с красными Бальзаками. Зачем их так много разместилось на полке, я не понимал, они
Засыпая, я всегда смотрел на красных Бальзаков, сочинял про них глупости и только потом опускал глаз на полку ниже — там стояла она. С замиранием сердца я читал: «Хаволс о оволс». Я засыпал с этими волшебными звуками на устах, я с ними просыпался, я бормотал их с раздражением или, наоборот, с восхищением.
Скульптор объяснил:
— Сначала я строю лицо и тело будущей скульптуры, а потом одеваю ее: леплю трусы, майку, затем рубашку и брюки, затем пиджак, затем уже шинель или пальто. Тогда фигура становится объемной.
Никогда позднее голых Лениных я не встречал. Как, впрочем, больше не видел и этого скульптора — наверное, он умер. Но дядька, оказалось, не зря заманил нас: ему заказали слепить Марата Казея
Скульптор выбрал Рифата, самого старшего — он учился в школе в четвертом классе, — и позвал в свою мастерскую.
Рифат согласился: он хотел, чтобы с него лепили Марата Казея. А я тут же представил, как Рифата поставят голым на пол, и дядька станет лепить на круглой дощечке его скульптуру, постепенно одевая ее в трусы, майку, рубашку и штаны, и только потом даст ей в руки гранату. Как матросам, что стояли на полках в гараже.
Я не сдержался и крикнул: «Хаволс о оволс!»
Мой клич мальчишкам понравился. Мы носились по двору и кричали: «Хаволс о оволс!»
Потом пришла мама и спросила:
— Что это вы кричите?
Деваться было некуда — я ей все рассказал. Мама привела меня домой, раздела догола и бросила в таз мою одежду: я был мокрый как мышь. Так она сказала. Потом были ванная, душ, ужин. Перед сном мама зашла ко мне, оглядела полку и вдруг засмеялась. На полке стояла моя волшебная книга. Она достала ее — Успенский «Слово о словах». Книга стояла вверх ногами. Я сначала расстроился, но мама стала мне ее читать — она оказалась интересная.
Но я поставил ее назад вверх ногами. Так она стоит и сейчас. А мое заклинание стало в семье любимым.
Можно было прийти к завтраку на кухню и сказать: «Хаволс о оволс» — и тебе отвечали: «Хаволс о оволс», то есть «Доброе утро».
Бальзака я так и не смог прочитать. А МОСХ означает «Московское отделение союза художников». Раз в месяц туда
А Фальк, конечно, художник отличный.
Такие вот дела.
— Хаволс о оволс!
