Онлайн-журнал «Русский репортер»

Вопрос жизни и спермы

Марина Ахмедова

Детей, зачатых в пробирке, уже так много, что собери их вместе — они составили бы население крупного города. Искусственное оплодотворение, как и любое достижение в этой области медицины, вызывает серьезные этические споры: имеет ли человек право вмешиваться в вопросы жизни и смерти и на каком этапе развития эмбриона начинается жизнь?

Это как ваша матка, — говорит врач-эмбрио­лог Дарья, показывая на термостат, имеющий вид коробки с несколькими отделениями. В злинской клинике таких несколько. В них живут человеческие эмбрионы — в среде, идентичной той, что в матке.

— Открывать нельзя. Из-за температуры, — предупреждает Дарья.

Все эмбрионы — ее «дети». Она собственноручно оплодотворила их под микроскопом с максимальным увеличением в 400 раз.

Большая часть пациенток клиники — чешки, ведь в Чешской Республике медицинская страховка дает каждой женщине, не способной родить самой, право на бесплатное искусственное оплодотворение в одной из клиник страны. Цена оплодотворения для иностранок — 70–80 тыс. крон (110–130 тыс. рублей). Это примерно в три-четыре раза меньше, чем в клиниках Израиля, Америки и Германии. Поэтому в Злине много пациенток из этих стран, а также из России. Сюда приезжают еще и потому, что здесь самая большая в Европе база данных о яйцеклетках. И если организм женщины не производит собственных, она может воспользоваться донорскими. В Германии, Италии и Израиле использование донорских яйцеклеток запрещено. В Чехии их подсаживают и иностранкам тоже.

Обычно смех проходит три стадии: человек набирает воздух в легкие, выдыхает его в смехе и возвращается в обычное состояние. В смехе врача-гинеколога Станислава Лос Хованеца первая и третья стадии отсутствуют. Его короткий смешок всегда не­ожидан и обрывается так быстро, будто доктор его боится.

Он смеется, когда рассказывает о сперматозоидах. Но не потому, что находит эту тему смешной. Ему смешны ошибки, с которыми он произносит русские слова. Он изучает русский, но общаться с журналистами ему все равно помогает «учителка» Анжела, пятнадцать лет назад переехавшая в Чехию из Владимира.

— Доктор Хованец — самый красивый мужчина в нашей клинике, — говорит она, а Дарья с ассистенткой энергичными кивками это подтверждают.

— Ну, так другого тут сейчас нет, — вздыхает доктор.

Доктор Станислав Лос Хованец — единственный мужчина в клинике

За стенкой лаборатории — маленькая комната, об­клеенная фотографиями полуголых блондинок. Одна — в нижнем белье и расстегнутом фраке — подносит к полуоткрытому рту толстую сигару, будто собирается ее надкусить. На небольшом кожаном диванчике аккуратно разложены порножурналы. Здесь доноры и мужья пациенток собирают сперму в белые пробирки с красными крышечками. Затем пробирка передается в окошко — чтобы врач не видел лица клиента.

Мы с Анжелой стоим у окна в холле клиники — ждем, когда Дарья позовет нас смотреть на оплодотворение. Напротив — высокое здание. Это первая фабрика по производству ботинок известной чешской марки Bata. Кабинет ее владельца Томаша Бати находился в лифте: медленно перемещаясь с этажа на этаж, он таким образом контролировал всех своих сотрудников.

От нечего делать я представляю, как владелец злинской клиники — молодой врач по фамилии Румпик — стал бы ездить в стеклянном лифте по этажам, контролируя сдачу сперматозоидов, забор яйцеклеток и их оплодотворение.

Под микроскопом — две капли жидкости, между ними — мостик из той же жидкости. В одной капле плавают головастики-сперма­тозоиды — самые активные из тех, что Дарья выбрала из спермы клиента. Один головастик, дергая хвостом, направляется к мостику и плывет по нему. За ним рвется второй. Несколько секунд — и они уже плывут «ухо в ухо». Первым в чистой капле оказывается головастик, стартовавший вторым.

— Он очень хороший. Потому что мостик такой тонкий, а он пробился. Сейчас я его поймаю, — говорит Дарья.

Таков естественный отбор — победил сильнейший. Хотя у первого тоже есть шанс: яйцеклеток шесть — значит, потребуется шесть активных сперматозоидов. В первой капле останутся только ленивые.

Дарья накапывает третью каплю раствора и помещает в нее яйцеклетку.

— Сейчас я сперматозоиду хвост — фьють, — присвистывает Дарья.

В пробирках — спермато-зоиды мужа и яйцеклетки жены. Скоро врачи сделают из них ребенка

— Что значит «фьють»? — спрашиваю я.

— Я его возьму и сломаю ему хвост, — поясняет она.

— Зачем?

— Чтобы не двигался…

Под микроскопом я вижу, как она тонкой пипеткой наступает сперматозоиду на хвост и перегибает его. Сперматозоид перестает двигаться. Вообще, если бы спермограмма клиента была хорошей, то выбранный сперматозоид просто поместили бы в один контейнер с яйцеклеткой, где они бы самостоятельно нашли друг друга. Но  в данном случае Дарье приходится самой вводить его в яйцеклетку. Она зажимает яйцеклетку одной пипеткой, а второй, очень тонкой, забирает обездвиженный сперматозоид и…

— Сейчас я уколю пипеткой яйцеклетку, — сообщает она мне о своих ближайших намерениях.

— А не лопнет? — с тревогой спрашиваю я.

— Если бы была незрелой, лопнула бы, как мыльный пузырь. Эта — зрелая, — Дарья прокалывает пипеткой яйцеклетку сбоку и вводит в нее сперматозоид.

— Видишь, голова сидит в середине яйцеклетки, — говорит Дарья. Да, я вижу, только мне трудно поверить, что только что она сделала ребенка.

Я спрашиваю у находящегося тут же эмбриолога Катерины, почему пациенткам вводят всего два эмбриона, если оплодотворяют шесть-восемь яйцеклеток. Она объясняет, что некоторые эмбрионы могут прекратить развитие, а из развивающихся они отбирают самые лучшие.

— А если одинаково хорошими окажутся все восемь? — спрашиваю я.

— Тогда мы заморозим остальные, чтобы имплантировать их, если первые два эмбриона не приживутся, — отвечает она.

— А если приживутся?

— Тогда мы раз в год будем спрашивать родителей, что делать с остальными эмбрионами.

— Каковы варианты?

— Мы можем хранить их еще год, но за это нужно платить тысячу крон, или мы можем с согласия родителей передать их в качестве донорских, либо уничтожить.

Неиспользованных эмбрионов замораживают и хранят, пока родители готовы за это платить

— Как?

— Разморозить и вылить сюда, — вступившая в беседу Дарья указывает на небольшое пластиковое ведерко, стоящее на столе.

— Как часто родители выбирают уничтожение?

— В 10% случаев. Еще 10% разрешают передать их другим, а остальные 80 предпочитают платить за хранение.

— Два эмбриона — это оптимально. Когда женщина беременна тремя или четырьмя, мы рекомендуем… — Дарья забывает слово.

— Reduction, — подсказывает Катерина.

— Эмбрионы, находящиеся в инкубаторе, для вас — жизнь?

— Ну, так это трудный вопрос, — уходит от ответа Дарья.

— А для вас? — я поворачиваюсь к Катерине.

— Это жизнь… — говорит она. — Но это — моя работа. Через мои руки в день проходит пятьдесят, а иногда сто эмбрионов… Но я понимаю, что это жизнь…Это еще не человек в прямом смысле слова… Но я очень люблю свою работу, я получаю удовлетворение, помогая другим людям… Люди приходят сюда, и мы делаем их беременными… Но если я буду думать о том, что это жизнь, то сойду с ума…

— Вы верите в бога?

— Я — нет.

— А вы, Дарья?

— Я не думаю, что тут может работать человек, который верит в бога, — отвечает Дарья.

— А вы, доктор Станислав?

— В Чехии мало людей верит в бога, не как в Словакии или в Польше, например, — говорит он. — В Чехии церковь нам не мешает и в проблематику искусственного оплодотворения не вмешивается, как в других странах Европы. И не все попы тут против него, — в слове «попы» доктор Станислав ударяет первый слог, и я еле сдерживаю смешок.

— Мои родители — верующие люди, — продолжает он. — Я понимаю тех, кто верит…

Одним донорам нужны деньги, другим — возможность творить добро. Донор Сусана относится ко вторым

Доктор Станислав очень тактичный человек, он заставляет себя отвечать даже на те вопросы, которые ему совсем не нравятся.

Сусана — донор яйцеклеток. Ей 30 лет. Она госслужащая, работает на почте Злина. Свои яйцеклетки Сусана сдает уже второй раз. За одну порцию здесь платят около 15 тыс. чешских крон, что равняется примерно $800. Но официально деньги выплачиваются не за яйцеклетки, потому что по закону их продавать нельзя, а за потерю трудодней: женщине приходится уходить на больничный, приезжать в клинику на стимуляцию яичников и забор яйцеклеток. При этом донор должна быть здоровой молодой женщиной и иметь высшее образование. Реципиенты часто интересуются, чьи яйцеклетки им подсаживают. В клинике они заполняют анкету, где выбирают группу крови, рост, цвет волос и глаз донора.

Доктор Станислав говорит, что доноры яйцеклеток делятся на две категории: первым нужны деньги, вторые хотят творить добро. По всей вероятности, Сусана принадлежит ко второй. Она еще постоянный донор крови и костной ткани. Причем сдает их бесплатно. Решение сдавать яйцеклетки она приняла, когда узнала, что жена ее брата бесплодна. Ей она помочь не могла, ведь донор не должен быть знаком с реципиентом, но решила, что поможет другим.

— Ее интересует, что будет с ее биологическими детьми? — я задаю Сусане вопросы через Анжелу и выслушиваю долгий ответ на чешском, в котором разбираю всего два слова — «неплодность» и «дите».

— Когда она думает, что где-то есть ее ребенок, — переводит Анжела, — то знает, что он в хороших руках. Она думает о том, что помогла кому-то… И если она представляет, что где-то по свету бегает девочка, похожая на нее в детстве, то думает только о той радости, которую дала ее родителям.

— Она воспринимает эту девочку как свою?

— Нет… Прежде чем сдать яйцеклетки, донор проходит большой тест, в том числе психологический, — переводит Анжела.

— Ее муж не против того, что она сдает яйцеклетки?

— Он — за. И сейчас ждет ее в машине у клиники. Он тоже донор крови и костной ткани.

— Она бы согласилась, если бы ее муж захотел стать донором спермы?

Пока Сусана говорит, Анжела с понимающей улыбкой смотрит на нее и кивает головой.

— Она бы не была против. Ее двое детей очень похожи на мужа, поэтому, встретив где-нибудь на улицах Злина еще одного похожего на него ребенка, она бы поняла, откуда он взялся… Но ее муж не может быть донором спермы: у него нет высшего образования.

— Добро — это одна сторона… Но непригодившиеся эмбрионы выливаются в унитаз, и это уже другая сторона. Не совсем добрая, — говорю я, и Сусана с Анжелой перестают улыбаться.

— Она никогда об этом не думала, — произносит Анжела. Сусана снова что-то говорит.

Капеллан Радек Малач считает, что дети, оплодотворенные искусственно, рождаются с больной душой

— Она говорит, что сейчас только первый раз задумалась об этом, когда вы ее спросили. Первый раз увидела вопрос с другой стороны…

Мы встречаемся с Сусаной взглядом, и я понимаю, что расстроила ее и настроила против себя Анжелу. Вроде бы все просто: есть белое — добро, и есть черное — зло. Сусана бескорыстно творит белое. Какой же смысл смешивать белое с черным?

Доктор Станислав рисует на листе бумаги крестики. Это — хромосомная мозаика. У одного крестика он не дорисовывает ножку, чтобы показать: мозаика нарушена. Если сперматозоид с такой хромосомой встретится с яйцеклеткой и оплодотворит ее, то ребенок родится тяжелобольным. Хотя, скорее всего, дело закончится выкидышем. Чтобы этого не случилось, врачи проводят генетический анализ эмбриона: примерно на четвертый день развития извлекают из него одну клетку и исследуют ее. На данном этапе анализ не может повредить эмбриону.

— Это самый современный метод в нашей работе, — говорит доктор Станислав. — Мы проводим его только тем женщинам, у которых есть подозрение на генетические нарушения. Он очень дорогой, и страховка его не покрывает. Для его проведения на третий день развития мы выбираем эмбрионы, которые делятся нормально… А те, которые выглядят плохо, заканчивают свою жизнь…

— Значит, все-таки жизнь? — быстро цепляюсь я за последнее слово.

— Нет, не жизнь, — поправляет себя доктор Станислав. — И я даже не знаю, что для этих эмбрионов лучше…

— Тогда ответьте: вы не считаете эмбрионы жизнью?

— Это проблема универсальная.

— Но у вас ведь есть свое мнение…

— Я не думаю, что это жизнь. Для меня жизнь начинается только после двадцать четвертой недели беременности, когда у ребенка есть возможность жить после родов. А до этого он для меня еще не ребенок, а плод, эмбрион…

— Но исследования показали, что эмбрион может чувствовать боль уже на двенадцатой неделе развития…

— Мне тяжело что-то говорить. Есть группа людей, которая думает так, а есть, такая, которая думает, как я. Для меня человечек — тот, который может жить сам по себе после родов.

— Но у вас ведь есть какой-то внутренний барьер?

— Я помогаю женщинам. А та проблема — не моя, а тех других, которые делают аборты. Я даю жизнь. Так вот, на третий день жи… развития эмбриона, — доктор Станислав смеется над тем, как ему приходится подбирать слова, чтобы я к ним не цеплялась. — Итак, на третий день раз-ви-ти-я эмбриона он уже имеет около восьми клеток, и вот мы одну клеточку берем… — доктор Станислав снова возвращается к сложностям генетического анализа.

В клинике не задаются вопросами жизни и смерти, а помогают зачать ребенка

Звонит телефон, и доктор убегает к пациентам. В его отсутствие Анжела рассказывает, как он помог бездетной паре из России. Вкратце суть в том, что семь месяцев назад в Злин приехали очень богатые муж и жена лет сорока. Они безрезультатно ездили по клиникам России и Европы, пока московское агентство «Златые врата» не направило их в клинику Злина. Пара поселилась в курортном городке Лугачевице, где пациентов подготавливают к процедурам в клинике и снимают психологическое напряжение. Женщина выглядела очень молодо, но яйцеклетки ее организм производил некачественные. Доктор Станислав с этой парой быстро подружился, и они даже несколько раз вместе съездили на рыбалку. Но три попытки искусственного оплодотворения окончились неудачей. И тогда доктор Станислав предложил ей вариант: взять донорские яйцеклетки, оплодотворенные сперматозоидами ее мужа. Но она сказала, что попытается в последний раз. В четвертый раз ее яйцеклетки оказались гораздо лучше. Их оплодотворили и подсадили ей два собственных эмбриона и два донорских — так захотела клиентка. Все четыре прижились, но женщина решила, что выносить всех не сможет, поэтому двоих надо отсечь. Она уже готовилась к операции, но УЗИ показало, что четвертый эмбрион «отсекся» самостоятельно. Она оставила всех троих и через два месяца родит их в пражской клинике.

Доктор Станислав возвращается. Снова звонит телефон.

— Меня нет! — говорит доктор Анжеле.

Анжела снимает трубку. Звонят из России, поэтому доктор Станислав все же подходит к телефону. Пока он слушает, Анжела шепотом рассказывает еще про одну женщину, недавно приехавшую в клинику для того, чтобы выписать в Россию эмбриолога, который смог бы взять у ее мужа сперму. Муж — известный политик — находится под следствием и, возможно, скоро надолго сядет в тюрьму, поэтому они предусмот­рительно решили позаботиться о потомстве.

— Да-да, — говорит доктор Станислав в трубку. — У кого плохие хромосомы — у вас или у мужа? У него нарушены… Да, мы это делаем…

Доктор Станислав кладет трубку и обращается ко мне: «Она из Иркутска. Скоро приедет».

Церковь в Чехии действительно настолько слаба, что, когда мы приходим в костел Святого Семейства города Лугачевицы, его капеллан Радек Малач сильно удивляется, что его мнением вообще кто-то поинтересовался.

— Я трошечки стрессую, — говорит он. А я и сама «стрессую» — мне трудно разобрать смесь чешских и русских слов, на которой он говорит.

Спрашиваю его, как он относится к искусственному оплодотворению.

— Божий дар, — отвечает он. — Да-да, живот и дети — дар от Бога.

— Живот — это жизнь?

— Да-да. Это жизнь. Они не имеют права… — капеллан качает головой. — Надо заслужить этот дар. Муж и жена должны думать не только о животе, но и о смерти…

Он рисует десяток ноликов на бумаге, а потом зачеркивает восемь из них крестиками. Так он хочет показать, что оплодотворяются десять эмбрионов, подсаживаются всего два, а остальные уничтожаются.

— Остальные куда? — спрашивает он меня и внимательно ждет ответа.

Я тоже рисую нолики, которые мы уже приняли за схематическое обозначение оплодотворенных яйцеклеток.

— Это — живот? — спрашиваю я.

— Живот, — ни секунды не раздумывая, отвечает капеллан.

— А врачи говорят, что живот — это когда здесь, — опасаясь тавтологии, я показываю рукой на свой живот. — А пока в пробирке, — рисую на бумаге пробирку, — еще не живот.

Капеллан энергично мотает головой в разные стороны. Он говорит, что эмбрион живой, потому что он может развиться в живого человека. Он — начало жизни. Нельзя уничтожать замороженные эмбрионы.

— Считается, что ни один волос не упадет с головы человека без воли божьей, — говорю я. — И если искусственное оплодотворение существует, значит, бог того хочет…

— Трудно… Трудно ответить… — говорит капеллан. — Бог дал человеку плодность и право вступать в брак. Дети имеют право родиться в ласке…

— Ласка — это любовь?

— Да-да, любовь… Муж и жена любят друг друга… А человек из пробирки зачат без ласки…

Я рисую на листе двух человечков — мужчину и женщину. Обвожу их кружком, поясняя: «Sex». Рисую небо, облака. На одном сидит бог и посылает в кружочек свою ласку-любовь. И получается ребенок — я рисую его в том же кружочке. На моем рисунке он выглядит как куриное яйцо, в верхней части которого я провожу черточки — глаза, нос, рот. Чтобы было понятно, пририсовываю еще и бантик…

— Так? — спрашиваю я капеллана.

— Секс, спаяли, оплодиви, ласка… Живот дали… А этот технический акт не имеет ласки, два сердца не спаяны. Оплоднение и ласка неотделимы…

Капеллан рисует два яйца. Несколько секунд внимательно смотрит на меня, а потом пририсовывает им бантики.

— Это дите сделали мама-папа, — говорит он, указывая на одно яйцо. — А это — доктор, — он указывает на второе. — У этого дите душа будет болеть.

— Вы думаете, они разные? — спрашиваю я.

Капеллан отвечает, что официально церковь не признает их разными. Детей, зачатых в пробирке, нужно любить и молиться о них, чтобы у них прошло «зранение души» — душевная травма. Когда-то капеллан писал дипломную работу на тему «зранения душ». В ней говорилось, что ребенок рождается с душевной травмой, если родители когда-то хотели от него избавиться.

— Мама не рада, папа не рад. Душа болит, — капеллан прикладывает руку к груди. — Душа чувствует. Ее можно ранить и во время зачатия.

— А если ребенок из пробирки родится и родители дадут ему много-много ласки?! А если вы будете за него молиться и его зранение пройдет?! — набрасываюсь я на капеллана. Он сначала молча слушает и только качает головой. Потом берет свой первый рисунок, показывает на зачеркнутые нолики и тихо спрашивает: «А остальные?»

Я выхватываю рисунок и жирными крестами зачеркиваю уже зачеркнутые кружочки:

— А если бы так? Если бы их вообще не было? Если бы оплодотворяли только одну или две яйцеклетки? Тогда нормально?

— Не нормально, — отвечает капеллан. — Он не спаян лаской… Церковь так думает…

— А вы как думаете?

— Я не могу думать… Церковь мудра.

Провожая, капеллан проводит нас через алтарный зал. «Церковь мудра», — снова произносит он на прощание и указывает на настенное изображение Святого Семейства — святых Марии и Иосифа и маленького Иисуса между ними.

Фотографии: Оксана Юшко для «РР»