Онлайн-журнал «Русский репортер»

Юшка

Петр Алешковский

«Красота — свойство прекрасного, отвлеченное понятие красивого, изящество». Словарь В. И. Даля

Иллюстрация: Варвара Аляй-Акатьева

Случилось мне как-то поехать с другом-поэтом на Полтавщину в гости к его дядьке — старому бобылю Василь Васильевичу. Василь построил дом с четырьмя ненужными ему одному комнатами. Вместо картин на стенах красовались фотографии девиц из сомнительных журналов. В холодном подвале стояли ряды банок с маринадами и соленьями, коими хозяин потчевал нас в дополнение к обязательной утренней яичнице о двадцати желтках, плавающей в море растопленного смальца и подсолнечного масла. Винцо на столе тоже не переводилось — в подвале имелась бочка с родственником семейства портвейнов, от которого сошло в могилу не одно поколение советских людей.

Состояние переполненности не покидало нас. Фестал не помогал. Мы много и подолгу спали и просыпались только от мощного Василева крика:

— Хлопци, винцо стынет, гайда за стол!

На третий день нас позвали на день рождения к Василеву другу-пасечнику. Две улицы, подъем в небольшую горку, и мы оказались перед трехэтажным домом с вынесенной навстречу гостям обширной застекленной верандой. Женщины накрывали столы чистыми скатертями. Нас спровадили на задний двор, где мужчины готовили юшку.

В аккуратно выкопанных ямах горели два больших и жарких костра, дров, сжигаемых в них, хватило бы, чтобы запечь буйволенка. Мужчины курили и попивали водку. Легкие закуски, как-то: сальце, зелень, всякие хлеба, круги сыра и малиновые плети вяленого мяса — были свалены на стол, так хаотически красиво покидали к подножию мавзолея трофейные знамена на Параде Победы.

Дело было 9 Мая. Нам поднесли водки за праздник и тут же налили новый стакан — за именинника. Выпив первый, я догадался незаметно сливать следующие под ноги. Мужчины пили честно и со смаком и, похоже, не пьянели.

Я подошел к огню.

— Уху варите?

— Юшку. Уха — то у вас, москалей: рыбку с лаврушкой кипятите и с того сыты бываете. Тут — юшка, дывись.

Я почав дывиться. Дочка хозяина принесла на подносе гору пшена. Оно съехало в котел, как песок с самосвала, и затонуло в клокочущих озерах жира. Там уже купались золотистые шкварки и кольца лука, похожие на пиратские дублоны.

— Це будэ кулеш, — пояснили мне.

В котел раза в два больше первого в бурлящий крутой кипяток опустили двух ощипанных петухов, картошку, морковь, цибулю сеченую и цельными головками, разные перцы и что-то еще овощное, сочное и зеленое. Готовящий варево крутил в котле деревянной лопатой, как ведьма волшебным пестом. Невиданных размеров леща и карпа надрезали гармошкой на куски от брюха к спинному хребту и торжественно запустили в воду, когда картошка была признана готовой. Затем в котел кинули большой кусок сала — чтоб рыбой не пахло, как пояснил повар.

Вскоре гости сидели за столом — перед каждым дымились плошка с юшкой и тарелка с горой кулеша. Разлили самогон.

Помню, как обносили варениками размером со ступню: с требухой, печенью, фаршем, вишней. Каждый вид полагалось «откушать». Соленые помидоры, моченые яблоки, квашеная капуста, жгучие перцы и маринованный чеснок, зелень, вареная рыба, жареные куры, холодец, пироги и пирожки, самодельная колбаса, сало и самогон в бутылях времен Гражданской скорее страшили, чем радовали.

В желудке вырос жирный камень, он впитывал в себя алкоголь. Общество веселилось и поглощало угощенья с привычной радостью. В небе над верандой носились веселые ласточки, поедая тучную майскую мошкару.

Часа через три устроили танцы — все исступ­ленно плясали. Нам с другом разрешили отдохнуть в уголке.

Проголодавшись, бросились к кострам — там на шпагах подлиннее мушкетерских исходила соком постная свинина. Столь вкусного мяса я не ел ни до ни после. Кусок с бильярдный шар с трудом провалился в желудок. Я застонал и сунул шпагу малышне, что сидела под столом. Она тут же вернулась девственно чистой. Кто-то заботливо вложил мне в руки новую, но дети спасли мою жизнь.

Когда на небе разгорались звезды, мы побрели домой. Василь расстегнул две пуговицы жилета, мы — все, какие у нас имелись. Дома поэт рухнул на кровать и захрапел.

— Петро, выпьем моёго винца!

Хорошо помню графин, полный красной густой жидкости.

Поздним утром Василь растолкал меня и похвастался:

— Винцо мы с соседом допили, потом еще и его графин уговорили!

Уезжали через два дня, проведенных в строгом посте. Василева простокваша поставила нас на ноги.

— Парни, — напутствовал Василь, — вы должны кушать, красоту набирать.

И он счастливо похлопал себя по большому животу, абсолютно не мешающему ему вести такую замечательно красивую жизнь.

Красота — понятие, действительно, отвлеченное: гарную юшку не забуду, но и есть еще раз вряд ли решусь.