Онлайн-журнал «Русский репортер»

Цирк приехал

Юлия Вишневецкая

Не циркачи, а цирковые. На «циркачей» обидятся, это — оскорбление, примерно как «жиды» или «хохлы». Потому что цирковые — особая национальность, маленький народец численностью порядка пяти тысяч. Цирковые женятся друг на друге, рожают цирковых детей и остаются в цирке до конца жизни — кассирами, билетерами, администраторами. Все они носители древнего знания, накопленного за многие годы тренировок, и миллиона секретов, передающихся из поколения в поколение: некоторые цирковые династии сложились еще в позапрошлом веке

Почти все цирки в России по-прежнему бродячие, дети все так же растут на опилках и с молоком матери впитывают что-то такое, что позволяет цирковым выживать при любых обстоятельствах и до старости ходить по канату, спать в вагончиках, повелевать дикими животными. Цирковая жизнь — мы это помним с детства — окружена тайнами, возможно, мнимыми. Вот я и хочу узнать, как она устроена, что это за люди и в чем разгадка. И для этого еду в город Железногорск с населением сто тысяч человек, где гастролирует шапито под названием «Московский цирк Романа Коробко».

Звезда провинции

— Да ты через три дня сбежишь! Скучно… — предупреждает меня Рома по телефону. — Ничего особого у нас тут нет, животных током не бьют, пить нельзя — сухой закон, темы для разговоров у нас быстро кончатся, когда представления нет, сидим без дела, скучаем…

Цирком владеет семья Коробко — мама, папа и Рома.

Родители — бывшие воздушные гимнасты, Рома — иллюзионист и шпрехшталмейстер (ведущий). Он двухметровый блондин с круглой русской физиономией, как две капли воды похожий на трубадура из мультика про бременских музыкантов. Фокусы он показывает вместе с женой Наташей, стройной красавицей с волосами воздушными и белыми, как сахарная вата. Отца зовут Роман Пантелеевич: получается, цирк принадлежит обоим — и отцу, и сыну.

Рабочие цирка устанавливают шапито

За кулисами и правда скучно, даже фотографировать нечего. Похоже на городок гастарбайтеров — одинаковые вагончики, умывальники, табуретки, провода, канистры. Все очень аскетично, никакой цирковой экзотики: обычные люди в спортивных костюмах, говорят друг с другом про компьютеры, про подшипники, о цирке — ни слова. Из репродукторов несется подборка советских цирковых песен: «Берегите клоунов, берегите клоунов, чтобы было весело на зем-ле-е-е-е»… Запись примерно на полчаса — и все сначала.

Начинается мелкий дождь, все прячутся в свои вагончики и выходят разве что покурить или погулять с собаками. Мимо меня проходит мужик лет пятидесяти, несет под мышкой клетку с мышами. Возвращается уже без мышей — это он питонов покормил. Из-под полиэтиленового тента вылезает белобрысый ребенок: «Меня зовут Драгомир, а тебя?» И целится в меня из водяного пистолета. Из вагончика его зовет бабушка, он убегает. Я жду, когда начнется репетиция, но — «репетируют бездарности, гримируются уроды». Еще, правда, репетируют медведи, регулярно, два раза в день, но заходить в это время в цирк нельзя никому, кроме дрессировщиков. Я хожу по лужам среди мокрых закрытых вагончиков и недоумеваю. О чем говорить с артистами? Как это вы крутите на голове зонтик? Ну кручу и кручу, уже двадцать лет, — чего тут объяснять? Работа такая. Спросить: «Что вы от меня скрываете?» Глупо как-то. Захожу в вагончик к Роме: может, он научит меня показывать фокусы?

— Слушай, как ты это делаешь?

— Не трогай реквизит — плохая примета. Вот не люблю, когда спрашивают, как я это делаю. Какая разница? Это первое, чему нас учат: никому ни при каких обстоятельствах не рассказывать секреты фокусов. Ты узнаешь, как я это делаю, — тебе уже будет неинтересно. Это же шоу, получай от него удовольствие. Возьми любую карту.

Запомнила? Теперь смотри…

У Ромы в ящичке штук десять разных колод: в одной все карты сами собой превращаются в тузы, в другой — рвутся и склеиваются… Но трогать реквизит нельзя.

— Вообще-то секреты всех фокусов очень простые. Их не так много. Когда я смотрю чужие фокусы, я примерно догадываюсь, как это сделано, но не всегда знаю точно. Мастерство иллюзиониста в том, насколько красиво и оригинально он может оформить свой номер. Возьмите «бентли» и «жигули» шестой модели — в принципе они устроены одинаково: четыре колеса, двигатель… Разница в деталях исполнения… А вот у меня маленькая гильотина для пальца — сейчас мы тебе его отрубим…

Больше всего меня интересует фокус «Ментальная магия», во время которого Рома и его жена демонстрируют что-то вроде телепатии. Наташа стоит спиной к залу, в это время Рома берет у зрителей разные предметы, а Наташа их угадывает: «Следующий вопрос действительно сложный. Постарайтесь угадать, Наташа, что у меня в руках на этот раз?» — «Это что-то напоминающее панель от автомагнитолы…» Среди предметов часто попадаются документы — Наташа может угадать даже номер удостоверения и имя его владельца. Похоже, что у них с Ромой есть какой-то свой шифр, возможно, основанный на формулировке вопроса, интонациях, паузах. Но есть и что-то еще: я не понимаю, как можно закодировать, например, фамилию человека или десятизначный номер банкноты. Если Рома с Наташей смогли выучить систему, кодирующую все на свете, — значит, они правда волшебники.

Железногорск. Очередь в цирк

— А в «Ментальной магии» есть реквизит?

— В мой микрофон вставлена японская видеокамера, а у Наташи в ресницах маленький аппарат, который проецирует изображение прямо на сетчатку глаза…

— Не, ну правда…

— Правда то, что Наташа действительно читает мысли. Бывает, зрители наезжают: «Э, да ты никакой не экстрасенс, ну-ка покажи, как ты это делаешь!» Ну не идиоты, а? Конечно, я не экстрасенс. Да, это не мистические способности, это иллюзия. Но это так и называется — «иллюзия», все честно. Хотя предметы на расстоянии двигать умею. В Москве тебе покажу, здесь не получится.

На представление собирается километровая очередь. Почти все билеты выкупил по дешевке местный магазин одежды. Он проводит акцию «Сделай покупку на 600 руб­лей — получи билет в цирк». Ромина мама Галя сидит в кассе, отец Роман Пантелеевич, грузный, лысый, здоровый, как телохранитель, проверяет билеты.

Представление в цирке Коробко самое классическое, выдержанное в духе и стиле великого советского цирка. Сам цирк похож на американский флаг: красно-белые полоски снаружи и звезды на синем фоне внутри. Рома — очень стильный шпрехшталмейстер: «Почтеннейшая пуб­лика… Внимание! Исполняется сложнейший трюк категории икс… А-а-а-а-а-а-а-а-а-аплодисменты… Поблагодарить мэра города Железногорска, без помощи которого наши гастроли просто не состоялись бы…» За кулисами артисты передразнивают друг друга, клоун в щелочку высматривает жертв для своих реприз: многие номера делаются с участием случайных зрителей. Если возникает какая-то заминка, Рома всегда говорит одну и ту же фразу: «Уважаемые зрители, прошу вас, не мешайте. Не мешайте пиво с водкой». Все смеются и напряжение сбрасывается. Но, как правило, заминок не бывает, все проходит очень технично, как по расписанию.

Отработав свой номер, артисты, накинув поверх кос­тюмов спортивные куртки, убегают к себе, переодеваются и опять превращаются из небожителей в простых советских людей. Все они путешествуют семьями: в одном вагончике живут дрессировщики медведей, в другом — воздушная гимнастка с эквилибристом, в третьем — клоун с женой. На двери каждого вагончика — тюлевая занавеска, за занавеской — телевизор и маленькая собачка. Два вагончика занимает большая семья Кудзиновых — родители выступают с дикими животными, их дочка Оксана — с собаками, а ее муж Андрей работает «оригинальный жанр»: держит в зубах нож, на котором стоит этажерка из подносов и фужеров. Кстати, так можно проникнуть в цирковой мир без родовых корней и специального образования — для этого надо жениться на ком-то из цирковых. Вот Андрей раньше работал электриком, но познакомился с Оксаной и стал артистом. На подготовку номера с этажеркой ушло два года. На следующий год Оксана и Андрей будут ездить с ребенком — Оксана уже на пятом месяце. Думаете, беременной женщине нельзя делать сальто?

Я не перестаю удивляться, насколько же они все в манеже другие. То, что принято называть творчеством, в их работе практически отсутствует — каждый жест, каждый взгляд отработан, никакой свободы и спонтанности. Вместо этого — ритуал. Цирковой быт вообще полон ритуалов. Здесь, например, почти все называется специальными словами. «Пальцем показывайте, — говорит Рома. — Теза. Штурмбалка. Униформист. Форганг. Шапитмейстер». Нельзя говорить «последний», только «заключительный». Еще кучу всего нельзя: сидеть спиной к манежу, открывать зонтики, лузгать семечки. Некоторые артисты разработали целую систему примет: например, всегда перед выступлением оставляют тапочки в определенном месте — и попробуй только их подвинь!

Дрессировщица медведей Наталья Богачева в своем вагончике

Магия цирковой жизни не в том, чтобы открыть что-то новое, а в том, чтобы из раза в раз повторять одно и то же. Безличное архаическое искусство, восходящее не столько к круглому римскому «циркусу», сколько к средневековым мистериям, к театру масок. В цирке, как и в Средние века, нет авторства: все постоянно воруют друг у друга идеи, клоуны делают одни и те же репризы, и это никого не смущает. «Если твоя идея так хороша, что ее украли, этим можно только гордиться», — говорит Рома.

В антракте все, как могут, подрабатывают: дрессировщики фотографируют зрителей с медведями и змеями, Рома делает динозавров из воздушных шариков, униформисты (рабочие цирка) торгуют китайскими игрушками, Роман Пантелеевич — сахарной ватой. Завершающий номер — медведи. Огромные мохнатые существа пляшут, прыгают через веревочку, лежа на спине, крутят лапами деревянную палку. Смотреть на это очень интересно, страшно и немного стыдно. Желанию хлопать медведям в такт под «Калинку-малинку» я изо всех сил сопротивляюсь, но оторвать взгляд от арены не могу. Что-то во всем этом есть дикое, очень попсовое, но очень привлекательное. Я чувствую, как во мне тоже кувыркается и встает на дыбы какой-то примитивный зверь, а моя интеллигентская культура-дрессура пытается его себе подчинить.

После представления я вижу, как хозяин ругает медведя, бьет его палкой. Интересуюсь, за что. Хотел задрать, подтянул под себя, порвал ботинок. «Его и пулей не проймешь, что там палкой. Это ж зверь! Он с тобой и послушный, и ласковый может быть, и вдруг как бросится! А через пять минут опять играет как ни в чем не бывало. Мы же для них как отец и мать, днем и ночью с ними живем. Охотники приносят маленькими: мать убьют — а медвежонка в цирк или в зоопарк. Кроме нас, у них родителей нет, кто их еще научит?»

— Что больше всего понравилось? — спрашиваю зрителей на выходе.

— Медведи!

— Медведи!

— Клоун и медведи!

— А вам их не жалко?

— Ох, глаза-то у них грустные. Работают, танцуют, бедолажки…

Медведи в цирке остались только у нас, в Европе дрессуру уже почти перестали практиковать. «Зеленые там, такие вот, как ты, — экологи», — говорит Рома. Немного попереживав за медведей, я возвращаюсь к моей любимой теме, к «Ментальной магии». Может быть, Роман Пантелеевич что-то скажет?

— Думаешь, подсадка? Да ребята этот номер два года репетировали! Нет, чистая работа. Ты посмотри на Ромку, у него голова кипит! Я за этот фокус в свое время отдал новый «Лэндкрузер». Да, примерно столько это стоило. Купил у других иллюзионистов — у Дельворсов. Они один сезон у нас работали, а заодно детей учили.

Оказывается, есть секретные клубы фокусников, где они встречаются, обмениваются секретами, продают друг другу реквизит. Конечно, я бы очень хотела на это посмотреть, но туда можно только фокусникам. Искусство иллюзиониста, насколько я поняла, за последние столетия мало изменилось: по-прежнему все эти шарики, колечки, монетки, веревочки — все как в девятнадцатом веке. «Повесить кольцо на нитку на огне, а кольцо чтоб не упало…Застрелить пистолетным выстрелом две восковые свечи и зажечь две другие концом шпаги…Представить людей без голов… Зрители, увидев вместо серебряной монеты медную денежку, в великое придут удивление. Посредством бумаги можно преображать таким способом ленты и прочие подобные тому вещи» — это из книжки «Опытный фокусникъ. Увеселительные секреты известнаго Пинетти, собранные К. Немовым. 1829». И сейчас все примерно так же.

Цирк сворачивается перед переездом в другой город

Фокусы возвращают предметам предметность. Как в детстве. Это сейчас, читая новости, устраиваясь на работу, даже выбирая продукты в супермаркете, мы все больше имеем дело с иллюзией — а тут все вещи самые настоящие, хоть иногда и исчезающие.

Я рассказываю Роману Пантелеевичу, как в детстве меня удивило, что силач в цирке поднимал мизинцем пятидесятикилограммовые гири.

— Туфтовые у него гири. Настоящих силовых жонглеров раз-два и обчелся. У нас такого нет, у нас все по-честному.

— У нас, папочка, слишком длинный язык, — откуда ни возьмись появляется Рома. — Не надо, чтобы журналисты знали, что гири в цирке бывают туфтовые. Пусть это и не в нашем цирке, неважно. Он, наверное, правда сильный человек, он мог поднять эти гири, но не хотел делать это каждый раз, понятно? Пошли лучше обедать.

Во время обеда Рома, впрочем, ничего не ест, только принимает какую-то противную биомассу для наращивания мышц: «Мне надо следить за собой, я же звезда провинции! Вот тебе, кстати, хороший заголовок».

Сентиментальная магия

Конечно, все в цирке пропитано ностальгией по тем временам, когда государство его финансировало, когда про цирк писали в журналах и каждый школьник мечтал пожать руку Никулину. Раньше был Союзгосцирк, который оплачивал и отправлял на гастроли все цирки, в том числе и шапито. Тогда были масштабные групповые номера, помещения для репетиций. У артистов была куча привилегий, их то и дело посылали за границу, они, можно сказать, этим жили: Ромины родители, например, привезли из Японии две видеокамеры, продали их и купили квартиру в Подмосковье. Понятно, что, когда это кончилось, цирку пришлось с большим трудом адаптироваться к новой реальности. Но, в отличие от медицины, науки, спорта и прочего, цирк это выдержал — семейная преемственность оказалась сильнее социальных потрясений.

«После дефолта вообще никто в цирк не шел, но мы сделали билеты совсем дешевыми, по десять рублей — и люди пошли!» — говорит Рома. Как будто после имперского расцвета цирк вернулся в свое исходное средневековое состояние, когда осел, кот, пес и петух, чтобы выжить, объединялись в братство гистрионов. Во всех частных цирках теперь контрактная система — когда на один сезон «покупают» артиста вместе с его номером, его реквизитом и его медведями. На следующий год программа меняется. В цирке Коробко бумаг никто не подписывает, все уже много лет держится на честном слове. И артисты, и Коробко говорят, что так лучше.

Рома показывает мне старые записи — как раньше работали.

— Вот, например, Израиль, девяностый год. Угадала, кто это?

На экране маленького старого видеоплеера мускулистый гимнаст поднимается по сверкающей лесенке в темную страшную высоту. У него на голове стоит женщина. В сереб­ристом свете пушек, с темным гримом и высокими прическами они выглядят как пришельцы из космоса.

Зрители смотрят клоунаду

— Неужели твои родители?

— Ага, самая ранняя запись.

Женщина улыбается, посылает публике воздушные поцелуи. Сквозь грим и видеопомехи ее возраст угадывается с трудом — а ей на этой записи уже почти сорок лет.

— А вот Иордания, 94−й.

«Korobko family!» — объявляет иностранный шпрехшталмейстер. Четырнадцатилетний Рома, тоже причесанный по тогдашней космической моде, покачивается на голове своего отца, потом спрыгивает и профессионально делает комплимент: «Romashko!»

— Отец в свое время мог держать в голове трех человек.

— На голове?

— Ну да, в голове. Это называется «драйка» — от слова «драй», три. Почему-то в цирке многие слова немецкие: «драйка», «фирка»… Сейчас таких номеров уже нет… А вот мамино сольное выступление. Висит в зубнике.

Рома учился у легендарного Юрия Писаренко, чье имя хорошо знакомо всем картежникам. Писаренко известен тем, что после своего номера возвращал публике часы и бумажники, которые во время представления незаметно воровал.

— Я, когда в первый раз снял с девушки часы, так счастлив был, сам поверить не мог. Смотрю на нее, глупо улыбаюсь, думаю: «Ну как, неужели не заметила?» А она глядит, моргает, вроде все нормально. Сейчас я этим уже не занимаюсь — руки не те. Меньше надо ломы забивать и афиши развешивать.

— Ты помнишь свое самое первое выступление?

— Ага, помню. Лет в шесть. На ослике. «Я, Новый год, мои друзья, принес вам мир на все года!» Терпеть не могу детей в манеже. Бардак это, а не работа.

Улица обогатителей

Мы едем по ночному Железногорску, каждые пять минут прерывая разговор поиском рек­ламных щитов, на которые можно наклеить афиши. Город чистый, прямой и квадратный, в каждом квартале — строительство, на каждом перекрестке — банкомат. Я удивляюсь количеству новеньких дорожных знаков и горящих фонарей.

— А что тут удивительного? Курская магнитная аномалия. Здесь работает Михайловский рудник. Между прочим, по пятницам жители стараются не надевать белое, потому что в карьере происходит взрыв и частицы руды оседают на одежде. Я вот вижу, как города меняются, некоторые буквально на глазах. Ты еще в Старом Осколе не была, это просто идеальный город. Вообще Белгородская область — самая лучшая. Почему-то большая часть Курской магнитной аномалии находится в Белгородской области. Там губернатор тяжело болен — об этом все знают, но никто не говорит, — поэтому его деньги особо не интересуют, он действительно хочет сделать что-то полезное. У него, правда, есть одна слабость — завод по производству тротуарной плитки. Поэтому он везде кладет эту плитку. Но это ведь неплохая слабость, правда? Интересно, можно за рулем показывать фокусы? — Рома вытаскивает у меня из-за пазухи шелковый платок и продолжает тараторить: — …градообразующее предприятие. Конечно, главный человек в городе — это его хозяин. Мы вообще не очень церемонимся с чиновниками, можем запросто вот так зайти к ним и начать разговаривать. Главное — увидеть в чиновнике зрителя. Как-то я одному мэру ручку подарил с исчезающими чернилами. Он потом над своими подчиненными прикалывался: «Ну и где тут моя подпись?»

— Слушай, выходит, вы независимые люди, вы почти не зависите от государства.

За кулисами, выход Натальи Гирдиш

— Мы зависим от государства. От государства зависит, будут ли люди хорошо жить. Мы любим государство. Например, до 98−го года я собирался летать, как Копперфилд. Это можно было сделать. Потом случился дефолт… А теперь… — Рома меняется в лице и трубит голосом Левитана: — Благодаря политике Владимира Путина и партии «Единая Россия»… где у тебя диктофон? Записываешь?

— А вы вообще платите городу за свое присутствие?

— Вообще это — коммерческая тайна. Вот, хорошо, что напомнили: как бы там папа не забыл про пригласительные для мусорщиков. Так вот, Дима Билан…

Когда речь заходит о деньгах, звезда провинции отшучивается и с подчеркнутой непринужденностью уводит разговор в другую сторону, набрасывая таинственный цирковой флер даже на эти в общем-то скучные и простые материи:

— Денег, заработанных за сезон, хватает на оставшиеся полгода?

— Да что вы, этих денег хватит на то, чтобы безбедно жить еще лет восемь!

— Ну а все-таки?

— Вы видели у меня рядом с вагончиком новенький розовый «бентли?» Не видели? Правильно, потому что его там нет…

Мы идем в темноту микрорайона — наклеивать очередную афишу поверх постера, рекламирующего кредиты в местном банке.

— …Ксения Собчак, кстати, хорошая девушка. Отрабатывает свой хлеб.

На следующий день становится жарко. Атмосфера — дружелюбнее. Меня даже пустили посмотреть, как репетирует павиан Гоша. Артисты перестали меня стесняться, хотят в плавках и купальниках. Жалеют меня почему-то: «Все ходишь, фотографируешь, бедная…»

Я болтаю с Роминой мамой, Галиной Березовской, спрашиваю, как ей удавалось висеть в зубнике и растить ребенка.

— Да все со мной был, думала, маменькиным сынком вырастет. Это дома у ребенка есть дисциплина, знает, где зубная щетка лежит. А когда все время на гастролях, бывает, и воды горячей нет, и щели в окнах в гостинице вот такие! Конечно, ходишь за ним, наденешь ему носки, колготочки, воду нагреешь на плитке. Я в то время вообще не ела, не успевала просто, только курила и пила кофе. Но все-таки вырос самостоятельный, вот и английский сам выучил, по фильмам, и чемпионат мира выиграл…

Рома действительно чемпион мира по фехтованию на надувных мечах. Серьезно. Оказывается, есть такой вид спорта, называется спочан. Рома этим очень гордится и всем про этот спочан рассказывает. Галя идет продавать билеты, я за ней.

— Ты со мной в кассе не сиди! Не хочу, чтобы ты это слышала. Мне покупатели хамят, я им тоже грубо отвечаю. Никто ж не знает, что я артистка, думают, просто кассир. А я тридцать три года под куполом отработала, Никулин эти ручки целовал! Я на такой высоте трюки делала, что космонавты смотреть боялись. У меня подруга как-то на подсадке сидела, тогда за это 150 рублей платили, а рядом с ней космонавт. Так вот, эта чувиха мне потом рассказывала, что, когда я выступала, космонавт голову опустил, смотреть не мог. Ну, скоро там, говорит, когда уже это кончится? Вот как я высоко работала! Меня и на заслуженную выдвигали, но это ж башлять надо! Многие мне завидовали тогда, как-то раз даже подрезали трос — чудом жива осталась.

Да что ты меня все фотографируешь? Ты вот это сними лучше — табличку вот эту. Видишь, я считать-то не умею, вот у меня все и написано: 3 билета по 250 — 750, 2 по 180 — 360. Вот так и смотрю, чтобы не ошибиться. Я вообще в обычной-то жизни сама шагу ступить не могу, как шизанулась когда-то на этой гимнастике, ничего другого не знала, всю жизнь в цирке. Даже за квартиру не знаю как платить — муж все делает. У нас почему такой цирк хороший? Да потому что у нас семья — кулак! У нас уникальный цирк: во всех цирках пьют, у нас — нет. Папа все сам делать умеет: и подвеску прицепить может, и забор сам сварил. Другой бы взял все деньги — и за границу, а я своего за рога взяла. Ну что их все баловать, мало им, что ли?

Семья Коробко: Наталья Гирдиш, Галина Березовская, Роман Пантелеевич Коробко, Рома

Подходит глава семьи Роман Пантелеевич с большим пакетом мороженого для униформистов и Драгомира.

— Сегодня вечером плов буду делать, попробуете, — говорит он. — Никто такой плов не делает, как я. Да, цирковые чего только не умеют. В Союзе было пять тысяч цирковых — и почти все они помимо основной профессии умели что-то еще. И шили мы, и обувь делали. От пяти до восьми лет мне хотели дать.

— За что? — удивляюсь я.

— За итальянские туфли. Заказывали колодки на фабрике, продавали на рынке. У меня был партнер-клоун, его жену накрыли. Он сразу в больницу лег, а мне отдуваться.

— И как?

— Откупился, — чистосердечно признается директор одного из лучших цирков России. — А еще мы «бельгийский мохер» делали: распускали монгольские одеяла, там шерсть хорошая, сматывали в клубки и продавали…

Роман Пантелеевич садится на ступеньку своего фургона, достает мороженое и, то грустно вздыхая, то матерясь, одну за другой рассказывает удивительные байки: о том, как нелепо погиб из-за клопа на потолке его дядя, знаменитый гимнаст и режиссер Юрий Мандыч, о том, почему клоуны по-цирковому называются коверными… Особо выделяются истории про то, как бродячие артисты сталкиваются со страшными лесными разбойниками:

— В одном городе, не буду говорить в каком, мы пачками сдавали организованную преступность. Это шутка, конечно. Когда мы приехали, менты тамошние сразу говорят: «О, как хорошо, что вы приехали! Вы нам сейчас поможете». — «Как поможем?» — «Скоро узнаете». Вечером подходят бандиты: «Что вы тут делаете? Кому платите?» Менты их раз — и в машину. Через час — другая банда: «Кому платите?» И так несколько раз. А последний пришел, с ментами вежливо поздоровался — и к нам: «Спасибо, мол, помогли. Так кому вы, значит, платите?»

— Мама, папа, я же вас просил! — Рома, конечно, появляется на самом интересном месте. — Этого журналистам не нужно рассказывать. Они же напишут все как есть, а как есть нам не нужно. Мы никогда не стояли рядом с криминалитетом, никогда не сталкивались с преступным миром, все эти люди уже давно стали депутатами, и вообще, ты неправильно рассказываешь, на самом деле все было так…

Рома, кажется, старается создать у нас ощущение, что то, что мы сейчас слышим, и есть та самая главная тайна, ради которой мы сюда приехали. Я постепенно начинаю понимать, что главная тайна цирка по определению остается тайной, но мне все равно ужасно нравится этот смешной коктейль артистизма, практицизма, бравады, клоунады, тонкого юмора, цинизма, грубого юмора, наивности, тщеславия, хвастовства и волшебства. И, конечно, я восхищаюсь неписаным кодексом чести, который культивирует самостоятельность, честный труд и запрещает лгать.

— Рома, а у вас есть оружие?

— В России свободное ношение оружия запрещено.

— Это понятно. Но ты не ответил на мой вопрос…

— В цирке оружие есть у любого дрессировщика. Как правило, оно заряжено холостыми патронами. Пожалуйста! И не соврал ведь! Такой ответ тебя устраивает?

— Ну, не очень…

— У меня есть японский меч катана! Настоящий, не надув­ной. Пойдем, покажу…

Так я узнала, что цирковые не врут.

Переезд: по дороге из города Грязи в Мичуринск

По всему цирку разносится сладкий ягодный запах — кто-то из артистов варит варенье. Дрессировщики медведей извлекли из своего огромного фургона стиральную машину, сушат белье на цирковых стропах. После репетиции Вася Кудзинов снимает с Гоши памперс и идет выгуливать его на поводке. Гоша залезает на дерево, изучает с высоты серые многоэтажки Железногорска, потом спрыгивает на траву и начинает задумчиво ее есть. «Берегите клоунов, берегите клоунов, чтобы было весело на зем-ле-е-е-е» — в пятнадцатый раз за день умоляют колонки. Галя выходит из кассы, привязывает к кольям палатки шапито четырех котов на веревочках. Почему-то она считает, что кошек надо привязывать.

— Убежит если, где тогда искать? Вот, полюбуйтесь, опять Ромка на той неделе котенка притащил, на улице нашел. Может, ты возьмешь? Пристроим, говорит. А я говорю, кому такая страшная нужна. Мы пристраиваем иногда, да. Возьмите, говорим, циркового кота. — Точно циркового? — Да точно, циркового. Берут.

Завтра цирк переезжает в следующий город, а я отправлюсь в Москву. Я чувствую себя так, как будто мне очень близко показали фокус, но так и не объяснили, как он делается. Я провела здесь почти неделю, но так и не раскрыла секрет «Ментальной магии», так и не знаю, сколько платят артистам и где Рома прячет свой шестиствольный гранатомет. Но зато я не потеряла интерес, цирк по-прежнему магнетизирует меня, дразнит своей невозможностью быть до конца понятым. В общем, это как секта — пока не вступишь, ничего не поймешь. А чтобы вступить, надо еще, чтобы тебя приняли. А чтобы тебя приняли, надо годами репетировать единственный номер, висеть в зубнике или стоять на одном мизинце, чтобы действительно попасть в этот круг, стать в нем «своим». После этого уж точно никому ничего не расскажешь.

Впрочем, одним секретом я, пожалуй, могу поделиться — может, кому пригодится. Это мне рассказала Наталья Богачева, дрессировщица медведей. Так и запишите, говорит. Как научить медведя делать кульбит? Нужно просунуть ему между задних ног что-то сладкое, он за ним потянется и перевернется. Чистая правда, можете попробовать.

При участии Александра Захарова

Фотографии: Юлия Вишневецкая для «РР»