Большая нефть [ 3 ]
На буровую можно долететь только вертолетом. И то не каждый день. Зато здесь добывают половину российского бюджета. Но понимают это там, «на материке». Здесь же, в Нижневартовске, в Усинске, нефть — это жизнь, по-настоящему тяжелый труд. Только что нефть стоила 145 долларов за баррель и вот уже рухнула до 70. Но какова бы ни была конъюнктура, ее настоящая, справедливая цена понятна только здесь, на буровой
— А если ты там «встрянешь» — на Баянде? Если вертушка вечером не прилетит? Хто тебя вытаскивать оттудова станет? Я — мля? — и строгая начальница смены полетов Усинского аэропорта покачала головой.
Ей в ответ пролаял кудлатый пес — «начальник службы безопасности» аэропорта. Прикинув в уме процент риска и возможные последствия — потерю авиабилета из Москвы на теплое Черное море, где меня ждала семья, и вероятность провести примерно полмесяца на буровой в дождливой, сырой тайге, если
Сажая меня на борт рейсового
Буровая
Вертушка гулко плюхала лопастями винта
— На моей вахте запрещены пожары, пьянство и секс. Вахта — две недели. Потом хоть потоп… Кто не выдержал, «за кукушку на вертушку» — и до свидания! Один раз мои повара после праздника накосорезили — про обед буровой бригаде забыли. Всех выслал с площадки к… матери. Пусть ищут такую работу в другом месте! А работа хоть и тяжелая, но вполне прилично оплачиваемая. За год рядовой вахтовик может нарубить около семисот тысяч деревянных. Сам я с Ухты (ух ты!). В бригаде есть мужики с Инты, Воркуты, Усинска. Все свои — сибирские ребята.
Вот как складываются сутки на Баянде: 12−часовую смену оттрубил, поел, поспал — и снова на буровую площадку на полсуток. Это вечный конвейер, который нельзя приостановить ни на минуту. Все здесь — за длинным рублем. Все хотят заработать и пашут и в жару, и в мороз. Так называемый карантин наступает только при температуре –41 °С и при силе ветра 25 м/сек. Развлечений мало. Ни кино, ни бани. Есть походный душ и DVD. Винтокрылые борты с продуктами, прессой и всяким барахлом для геофизиков прибывают по средам. Встречают, провожают. И так две недели подряд в режиме полуавтомата.
— Че, два раза повторять? Смена, мля! — на зычный голос бригадира отозвались дробью прохаря по дощатому настилу. Стук, стук, стук. — Все?
Девять темных спин в измазанных солидолом и буровой жидкостью спецовках исчезли за елками. За их верхушками маячила макушка буровой вышки. Хлопнув себя по ляжке толстым «журналом безопасности», бригадир потянулся с хрустом, крякнул от удовольствия, вдохнул таежный кислород:
— Ну? Идем, что ли, на вахту посмотрим? Че они там вчера накосорезили? Забуриться не смогли, зажали инструмент, мля…
Десять часов назад на буровой вышел досадный технический прокол: оператор, управлявший процессом бурения на пульте,
Инциденты наподобие «зажатия инструмента» неминуемо случаются на любой буровой. Чуть долото не туда направили: полградуса влево, слегка «пережали», дали вместо рассчитанных десяти тонн нагрузку в двадцать — и сломалось долото… Только спецмагнитом и достанешь. Не уследили за давлением в скважине — и нефтяной столб, разгоняемый 400 атмосферами, вырывается наружу, раскурочивая саму скважину и обдавая всех на площадке нефтью, от которой ох как трудно отмыться! А штрафы экологам? А потерянное время? А простой бригады — никем не оплачиваемый?
— Пожары бывают?
— Брат, ты чего? — Наприенко аж передернуло. — Не дай бог! У меня такого не бывало, — буровик подошел к сосновому стволу и постучал по дереву. — И вообще
— Мальчики! Борщечка свеженького идите пробуйте! — послышалось
Прямо над нами, эротично качая пышным бюстом, затянутым в белый передник, шикарно улыбалась повариха Валентина, хозяйка «Райского уголка» — столовой. «Борщечок» был хорош, так же как и мясо «с подливочкой». Задумчиво глядя в окно на лениво шумящую тайгу, Наприенко неторопливо ел,
— До 99−го года был развал. Перестройка эта… мать ее… Люди уезжали табунами. Усинск вымер на две трети. Кто не мог уехать, перешел на подножный корм. Смешно сказать — ездили в соседние колхозы, в чужую область морковку собирать! Я тоже ездил.
На буровой площадке оператор Олег, что «зажал» намедни инструмент, сокрушенно качал головой:
— Нечего нам тебе показать, корреспондент! Вишь, какая херовина. Простаиваем…
— С этим порядок, попали куда надо. Вообще бурение — это лотерея. Бывает, геологи своим инструментом промеряют, скажут: здесь есть нефть. Мы, стало быть, зайдем, забуримся, а нефти — две капли. Значит, попали «на крыло месторождения» — там нефти мало.
Железный пол вышки ощутимо вибрировал подо мной. Косой колючий дождик то яростно припускал, то останавливался, давая волю неожиданному солнцу. Трое рабочих перегородили пространство за створом распахнутых ворот массивной страховочной цепью (чтобы я не свалился с буровой в болото) и, подцепив крюком тяжелую шарошку бурового долота за «уши», осторожно тащили железяку в угол, где лежали такие же «ушастые» чугунки.
«Фотограф! Твою мать… Без ног останешься! Уйди добром!» Со скрежетом и громким щелканьем раскрутив буровой ключ вокруг оси долота, осторожно отделили огромные челюсти, развели в стороны. «Тащи!!!» Принялись за работу все разом — каждый тащил и тянул, каждый напрягался и норовил закончить быстрее. Скрежет, лязг, грохот, визг металла… Мелкая дрожь железа под ногами. Там, под полом, метров десять черной пустоты, а под нею — километры самой скважины, в которую нужно было загнать новое долото с «наращенным» алмазным наконечником.
Наконец длинная, бурого цвета тяжеленная свеча заползла нехотя по железной «горке» на площадку, приняла вертикальное положение и, повинуясь легким толчкам шести рук в измазанных буровой жидкостью голицах, замерла. «Осторожно!» И тут же разбежались в стороны, отскочив от качающейся пятисоткилограммовой громады. «Крепи!» Металлическое щелканье челюстей ключа, стук, грохот и еще
— Почему
Колючая масса песка, поднятая в воздух винтами огромной машины, мгновенно забила мне рот и глаза. Тугая волна ветра встала непреодолимым барьером, сорвала с меня шапку, капюшон и надула куртку, как парус, не позволяя сделать и полшага вперед. Сгибаясь пополам, ко мне бежал человек в красной каске, пряча лицо от беспощадного, острого, как битое стекло, песка. «Назад! Уйди! Снесет!» Подойти к месту сброса контейнера с оборудованием для геофизиков, где ждали, прижавшись к земле, такелажники, я даже не пытался. Зажмурив один глаз и прижав второй к видоискателю камеры,
Снова вышло солнце. Стукнула дверь вагончика, на крыльце показался гигантского роста человек. Голый торс, папироса в зубах, тертые камуфляжные штаны. Покрутив бритой, огромной, словно котел, башкой, гигант затянулся «Беломором».
— Дядя Коля! Шагом марш в курилку! Пожароопасность нам создаешь, — насмешливо крикнул буровой мастер.
— Иду… — послушно пробасил Коля.
Постепенно курилка заполнилась нефтяниками. Неспешно курили, «терли» байки, обсуждали сегодняшнее меню и вчерашнее происшествие на буровой. Через несколько минут перекур закончился. Наприенко объявил: «Смена, мля!»
Усинск
«Больше усинской нефти Родине!» — обшарпанный лозунг на обшарпанной бетонной коробке. Мимо лозунга, как будто бы демонстративно не замечая ни сам призыв, ни унылый пейзаж с дождем, шла пара слепых. «Вы журналист?» — прямо
Честно говоря, конкуренции с Флоренцией Усинску, конечно, не выдержать. Ни по архитектурным показателям, ни по уровню жизни. Вокруг безрадостное кондовое наследие «совка» — безликие серые бетонные бараки типового проекта со слепыми квадратами окон. В кафе — непрекращающийся вечер «для тех, кому за тридцать». На окраине города стоят списанные в утиль вертушки полярной авиации и старая выпотрошенная «Тушка». Это — детская площадка. На ней ни души. На «Тушке», выкрашенной
Как мне объяснили, такая нарочитая скромность — часть политики компании: нефтяники не хотели раздражать местных жителей, контакты с которыми в конце 90−х были сильно осложнены. Тогда Усинск голодал. Казалось, безнадеге и депрессии не будет конца: ели бродячих собак, пили все, что горит. Мне рассказывали о бесплатных самолетах, которые компания отправляла из Усинска в Когалым, Самару, Волгоград и Пермь, где уровень жизни был намного выше, а безработица — намного меньше. При помощи такого необыкновенно прямого «пиара» нефтяники словно хотели сказать населению Усинска: «Вы тоже будете жить лучше, потому что это в наших интересах».
Постепенно закрепившись и наладив хрупкий диалог с местными, москвичи начали работать. Качать нефть, цены на которую на мировых рынках взлетели до небес.
Две женщины неопределенного возраста меланхолично топтались возле пустого и широкого, как взлетная полоса авианосца, причала.
— Вас как зовут?
— Так зовут все… Евдокией зовут… да Татьяной тоже зовут… Мы с Мутного Материка…
Как оказалось, Мутный Материк — название реально существующего поселка, находящегося в 176 км от Пармы вниз по Усе. Тетушки там родились и прожили всю жизнь, работая скотницами в местном совхозе. Точнее говоря,
— Меня Фанзур зовут. В нефтянке работаю. Где именно — не скажу, потому что я «по безопасности» там. Меня дядька после армии туда устроил. Дом этот не мой — я его снимаю. Жизнь в Парме херовая. Это у вас там в Усинске жизнь офигенная (парень решил, что я из Усинска). А еще лучше — в Вартовске! Туда надо ехать.
И я поехал. Домой. В Москву.
Фотографии: Дмитрий Беляков для «РР»
