Онлайн-журнал «Русский репортер»

Хорошие мышки, плохие пионерчики

Андрей Васянин

«Веселые картинки» появились на свет в 1956 году. В это трудно поверить, но в Советском Союзе это было единственное издание, которое практически не «литовалось» — то есть не подвергалось цензуре. И это при том, что в середине 70-х журнал расходился тиражом более 9 миллионов экземпляров. Виталий Стацинский — один из создателей «Веселых картинок» и их главного героя — мультяшного художника Карандаша. Жизнь Стацинского полна типичных для советских времен зигзагов — до 1938 года наркомовская квартира, потом барак в подмосковном Пушкино, в 12 лет Бутырка и два года условно по уголовной статье, потом полиграфинститут, успех в качестве художника-иллюстратора, эмиграция, пять французских переизданий «Колобка»

В 1999 году он иллюстрировал «Опавшие листья» В. Розанова

Ваша сознательная жизнь практически началась с тюрьмы. Как вы туда попали?

В Бутырку я попал в двенадцать лет, когда в сорок первом Москву хотел защищать. Мы с мамой и сестрой тогда жили в Пушкино. Немцы шли к Москве, школы были закрыты. Мы собирали осколки, тушили зажигалки. Когда вышел приказ «Ни шагу назад», эти шаги все равно были, причем со скоростью звука. По радио только и говорили: вот, войска отведены на новые рубежи… Подходит товарный поезд, из него спрыгивают солдаты: «Ребята, а где бы тут чего-нибудь… Кусочек бы хле­бушка…» А взамен отдавали оружие. За пачку табака можно было получить ящик лимонок. Ну, наша компания и вооружилась! Человек семь ребят у меня было. И всем досталось — кому винтовка, кому автомат. Дружку моему Вадьке Юсову — будущему оператору — достался «дегтярев», у меня был 5−зарядный карабин. Мы готовились защищать Москву, делали по ночам обходы, учились ползать, бросали лимонки, брали штурмом чьи-то брошенные дачи, где раньше жили репрессированные.

И долго продержался ваш отряд?

Нет, ну, естественно, кто-то «стукнул». Из соседей. Пришел к нам один добрый человек и сказал: «Виталий, передай ребятам, что если у вас найдут оружие, то вас расстреляют как бандитов и мародеров». Это был декабрь 1941−го. Я быстро сбросил в сортир карабин с лимонками, плакал жутко. И побежал к ребятам. Юсов жил по другую сторону железной дороги, у дяди-бухгалтера. Свой автомат он прятал под полом. Я до Вадьки не добежал — к счастью, потому что за нами, как выяснилось, шли по пятам. Так что его не взяли.

Привели нас в предвариловку. Барак, никаких окон, все заледенело. Начались допросы. Утро. Лежим всемером, друг к дружке прижались. Морозы жуткие были. «Подъем!» — мы вскакиваем и оставляем волосы примерзшими к полу. Вот поэтому я и лысый с одной стороны. Шучу. Потом мы три месяца провели в Бутырке. Три ряда нар, 76 человек. Встречались и жертвы приказа «Ни шагу назад». Утром дверь открывается, вводят офицера — ромбы в петлицах, дырка от ордена, иногда даже без сапог. Ходит, ни с кем не разговаривает, готовится. Днем уводят, утром — следующего. Значит, этого уже расстреляли. Посидел я у параши, пошел к окну. Гляжу, кому-то химическим карандашом разбавленным чего-то накалывают. О, говорю, я это могу! — «А ты что, художник?»

Французские музы эмигранта Стацинского

То есть вы уже тогда хорошо рисовали?

Я отцу рисовал озеро Хасан, бои с японцами, танки там. Он мне отметки ставил, я тогда в первом классе был. Ну и взяли меня эти ребята, я стал им делать надписи «Не забуду мать родную», змей всяких рисовал. Делал эскиз, с которого рисовали на коже химическим карандашом, рисунок держался неделю. Это и был этап становления меня как художника. От уголовников я получил сведения, что мне, как главарю банды, дают два года, остальным — по году в колонии для малолетних. Судили нас в Пушкино, было два адвоката. Зачитали приговор, все подтвердилось — но приговор оказался условным. И всех в зале суда выпустили.

А сам факт суда, приговор, пусть условный, — все это мешало потом в жизни?

В полиграфическом институте в меня влюбилась одна девушка, и я очень боялся, что она узнает, что я был в тюрьме. Став моей женой, она узнала об этом от соседей — и проглотила. Статья-то у меня была уголовная: организация банды.

В «Крокодил» вас из-за этого не взяли?

Нет, это еще из-за репрессированного отца: он был заместителем Кагановича по санитарной части. Я печатал в «Крокодиле» маленькие карикатурки, очень хотел попасть в штат. Уж больно там были хороши гонорары: обложка — тысяча руб­лей, полстраницы внутри или страница — 600–800, в зависимости от темы. Ну, не взяли, я пошел работать в «Изогиз», в редакцию репродукций, младшим худредом. Тамошний начальник производственного отдела меня за что-то невзлюбил и все время посылал на склад. Тогда немцы нам по репарациям печатали все, что было нам нужно, поэтому на складе лежали листы репродукций. «Явление Христа народу» — целый тираж, на паспарту — шик! Но цензура его забраковала: «Икона!» И вот он гниет у нас на складе. Или «Царевна-Лебедь» Врубеля: ну, кажется, что тут такого? Так нет: «Какая-то еще царевна…», да еще ищут, есть ли там грудь или пиписька. Или черно-белые снимки Кремля одного официального фотографа, забыл фамилию, — это, оказывается, руководство для американцев, чтобы бомбить Кремль.

Стацинский иллюстрировал «Приключения Кубарика и Томатика, или Веселая математика» Левиновой и Сапгира

А как вы попали в «Веселые картинки»?

Главный редактор нового журнала искал, кого взять главным художником. Крокодильцы меня запомнили и предложили. Надо было сделать макет и показать его в ЦК комсомола. Я придумал идею альбомного журнала, это на языке полиграфистов называется «итальянский спуск» — когда страницы брошюруются торцом друг к другу, потому что главным в журнале должны были быть рассказы в картинках. В ЦК это показалось оригинальным, и меня утвердили. Главный редактор журнала народный художник СССР Иван Семенов, старый крокодильский карикатурист, хотел из «Веселых картинок» сделать такой маленький «Крокодильчик» для дошколят. Чтобы там отмечались бы все эти праздники — 1 Мая, 7 Ноября, День Конституции, день рождения Ленина и так далее.

А вы были против? Зачем же тогда согласились работать в журнале?

А мне хотелось сделать хороший детский журнал. Я ходил в отдел редких книг Ленинки, в ленинградскую Публичку, смотрел старые журналы — дореволюционный «Галчонок», всякие «Ежи» и «Чижи». Что такое обериуты, я понял уже в эмиграции, но художников, что с ними работали, в основном ленинградской школы, — Лебедева, Конашевича, Васнецова, Чарушина — я привлек. Конечно, через упорное сопротивление Семенова. Я уже тогда был абсолютно убежден, что для детей надо рисовать иначе, чем для взрослых. У зайчика должно быть обязательно пять пальчиков, обязательно беленький хвостик и так далее. Многие не понимали этого — черканут там что-то, а я им: «Нет-нет, дети любят порядок, айн-цвай-драй». И пошло. Меня обзывали диктатором — за то, что я тем же крокодильцам делал замечания, даже возвращал им рисунки.

Вскоре после начала выхода «Веселых картинок» в Москву вернулся с вечного поселения Константин Павлович Ротов, легендарный карикатурист, бывший главный художник «Крокодила». Он пришел в наш журнал, и я с ним сразу подружился. И вот Ротов как-то рисует нам карнавальную ночь в детском саду — разворот. У него, кстати, и кличка такая была — Ротов-разворотов. Елочка там, Дед Мороз, а в самом углу — мальчик с поднятой ножкой: описался от радости!

Кто-то стукнул. И меня — в ЦК комсомола, на ковер. Секретарь ЦК Месяцев на меня орет: «Что за безобразие, мальчик обоссался! Немедленно снять!» — «Так это уже в типографии!» — «Снять!!!» Я пошел в типографию, взял там оригинал, взял такой квадратик, резиновый клей и мальчика заклеил. А потом позвонил Сапгиру: «Генрих, выручай, сочини стишок о том, как весело было на карнавале». Он мне тут же сочинил, и я сдал полосу в печать.

«Колобок» с его иллюст­рациями переиздавался во Франции пять раз

Вас послушать, так «Веселые картинки» были чуть ли не оппозиционным журналом: вы все время ссорились с руководством ЦК…

Раз в три месяца нас вызывали в ЦК комсомола. Вот как-то назревал очередной скандал, и мы решили позвать с собой Агнию Барто, но она сказала, что занята. Семенов сказал: «Виталий, самый надежный — это Михалков. Звони». А Сергей Владимирович был членом редколлегии, печатал у нас какие-то стихи. Пришел. Немножко с опозданием. Начал заседание такой Пустынин из «Крокодила»: вот, детский журнал при ЦК комсомола, а что творится — в номере 15 собачек, 26 кошечек, всякие лягушки, мышки, а пионеров почти нет. И вдруг Сергей Владимирович, как всегда, заикаясь: «А я считаю, что журнал очень хороший. И если там будет 26 хороших мышек, зайчиков и петрушек, это лучше, чем 25 плохих пионерчиков!»

Где-то с пятого или с шестого номера вы и сами стали рисовать для «Веселых картинок». Вы сразу нашли свою характерную «сказочную» манеру?

Честно говоря, я думал, что буду классическим гравером, у меня это еще в институте хорошо получалось. Моим кумиром был Борис Пророков. С 14 лет я ходил на Волхонку в Пушкинский, рисовал гипсы — всех этих Зевсов, в Третьяковку, увлекся лубком… Мне очень нравилась «сказочная» манера Татьяны Мавриной, графика ее мужа, Николая Кузьмина, ученика Билибина. Маврина и Ватагин, знаменитый анималист, брали меня с собой в зоопарк, смотреть и рисовать зверей… Хрен его знает, откуда она взялась. Научился у великих. А потом уже само поперло.

Тогда я уже понял, что на зарплату не проживешь. Тогда в «Молодой гвардии» на Сущевке сидели все «комсомольские» редакции. Мы быстро друг с другом знакомились, играли в пинг-понг, ходили в одну дешевую столовку. Главный художник «Мурзилки» давал мне рисуночки, я ему давал тоже что-нибудь по их темам, веселое. Иду в «Вокруг света», беру тему там. Так же и первая книжка у меня вышла в «Детгизе» — «Сказки Бирмы».

Для сказки Цыферова «Рыжий кот» Стацинский придумал голубую щуку

Ну и сидели бы там и дальше. Почему же в середине 60−х вы ушли из журнала?

Меня достала вся эта идеология, и особенно бесконечные вызовы по начальству. Я уже сделал этот журнал, каким хотел, и Семенова победил. А у меня жена была умненькая и часто говорила: «Виталий, выбирай — или ты художник, или главный художник». Я ушел из «Веселых» и стал рисовать для «Детгиза», для «Гослита», «Совписа».

То есть это были не только детские книжки?

Конечно. Я брал любую тему. Татьяна Вебер, главный художник «Гослита», меня любила: давала в руки темплан, я сидел в коридоре, выбирал. Были темы очень трудные. Например, дали мне в «Гослите» роман «Старый негр и медаль». Необходимо было реалистично изоб­разить тяжелую жизнь чернокожих в колониальной Африке. Мучился, помню, невыразимо. Придирались, но приняли. А, например, за «Братскую ГЭС» Евтушенко я в Англии получил премию за лучшую авангардную обложку.

Через несколько лет меня уговорили пойти главным художником в «Колобок», приложение к «Кругозору». Это было Гостелерадио, Лапин, который пачками увольнял журналистов. Нельзя было ходить с бородой, нельзя пить водку, курить… Как-то мы пришли утверждать номера «Кругозора» и «Колобка». А тогда шла как раз Шестидневная война. Заместитель Лапина выгнал нас из кабинета, орал: «Какие, б…, голуби мира, сейчас мировая война начнется!» А мы из-за двери слышим звонок, и он отвечает: «Да, да, конечно, радиоперехват налажен…» Короче, школа была та еще. Пять лет проработал, сделал 12 номеров «Колобка», но там меня уже съело партбюро. Победить это нельзя было.

Виталий Стацинский

За все время жизни в СССР у вас была только одна персональная выставка — в 1974 году. Вы даже в «бульдозерной выставке» не участвовали, хотя там были все ваши близкие друзья. Почему?

Меня приглашали, но я не пошел. Я был зрителем и смотрел, как эти ребята в джинсах с комсомольскими значками зашвыривали картины на грузовик, — стоял крик, мат, на ходу кто-то лез в кузов, выхватывал свое… Один «комсомолец» ко мне подскочил, говорит: чего стоишь, бери лопату, давай, участвуй! Я говорю — не тот возраст (смеется). История с отцом научила меня быть очень осторожным. С меня хватило Бутырок. Если ребята просили рисунок или литографию, я давал, но чтобы вот так  — «да здравствует то-то и гуд-бай это», — на это я никогда не шел.

Была, правда, одна выставка, после чего мне начали перекрывать кислород. Несколько моих литографий зверушек, отправленных почтой для выставки в Чехословакию, после нее попали на выставку в Швейцарию. И не то в «Правде», не то в «Известиях» напечатали, что мы — предатели родины: в год столетия со дня рождения Ленина устроили антисоветскую выставку. Тут и подоспел кадреж на Лубянке…

Свой дом в Париже Стацинский отреставрировал самостоятельно

Но вы же говорите, что были осторожным. Чем же вы занимались, что на вас обратили внимание на Лубянке?

Тем же, чем и вы сейчас, — трахались, рисовали, пили, гуляли. Три раза они меня приглашали, но все неудачно. А мне тогда двоюродная сестра по маминой линии из Лиона прислала приглашение, и я собирался во Францию. Первый раз меня вызвали в военкомат, чему я, как белобилетник по близорукости, очень, помню, удивился. И попытались меня подцепить через Вагрича Бахчаняна, который из Нью-Йорка прислал мне приглашение участвовать в каком-то эмигрантском журнале. Потом предложили помочь с деньгами и билетом… На последней встрече, которая проходила почему-то в гостинице «Россия», я даже выпил с ними. Но давать «консультации», как они это называли, о своих друзьях отказался.

И вот я получил заграничный паспорт, деньги, устраиваю «отлет». Тут и Эдик Штейнберг, и Кабак, и Максим Шостакович и Галя Евтушенко с Беллой. Пьем, гуляем, ребята меня подначивают: Виталий, а ты, наверное, не вернешься, может, рисуночки свои подаришь… И тут мне говорят, что звонили из ОВИРа и что надо срочно приехать куда-то до 12 часов дня. Я пришел в начале первого. И мне там какая-то майор Акулова начинает молоть, что, дескать, произошло чрезвычайное событие, мы выдали одновременно два одинаковых паспорта с одним и тем же номером, и вам надо сейчас вернуть паспорт, в банк вернуть деньги и вернуть билет на самолет. Слушаю я эту херню и говорю: «А я, когда учился, практику проходил в Гознаке и знаю, что, если рубль в машине получает уже существующий номер, тут же машина останавливается…» Поняли они или нет, что прокололись, — это было уже все равно. Мне отомстили, что я не позвонил, не подписал, не согласился.

А потом?

Все по накатанному. КГБ перекрыл мне все заказы, доступ во все издательства, во все поликлиники. Я одномоментно стал нищим. Мне нужно вносить последнюю ссуду за кооператив, а у меня денег нет. Я иду в кассу, в редакцию, где я чего-то нарисовал, за гонораром: «Ой, Виталий Казимирович, кто-то за вас ваши 300 рублей получил!» Вот только мой однокурсник, главный художник «Семьи и школы», мне платил, хоть и печатал без фамилии. И продолжал мне платить до последнего, это уже подвиг был…

Иллюстрация к разгону «бульдозерной выставки» 1974 года

В этот момент вы окончательно решили уехать из страны?

Я уехал только через два года. Мы должны были уезжать во Францию группой — Кабаков, Штейнберг, Янкилевский, Стацинский. Нас курировала Дина Верни. Но ребят тогда напугал один искусствовед — сказал, что они там станут сразу нищими. Ведь тот же Кабак тут задыхался от заказов… Короче, они тогда струсили.

А вы?

А я уехал по еврейской визе.

Потом вернулись, женились… Как это вышло?

С Танькой мы познакомились в Москве в августе 1991−го в издательстве «Искусство», где она тогда была и.о. главного художника. И через три месяца поженились. А потом решили повенчаться. В свое время, в 47 лет, я крестился у священника Дудко, у него на квартире на улице Дыбенко. А в 1991−м он уже служил за сто километров от Москвы. Я ему звоню, говорю: «Виталий Стацинский». — «Как же, помню. Приезжайте». Таня у какого-то цыгана купила два медных колечка. Приехали. Очень смешно было. Старушка, что свечки подавала, спрашивает: «А где же жених твой, матушка? Этот? А я-то думала, что это твой дедушка» (смеется). Танька-то меня на 35 лет моложе.

Кубарик — герой книги Левиновой и Сапгира

А расписать храм вам никогда не хотелось?

У меня в Париже есть часовня — святого Георгия. Ее расписывали Рабин, Кропивницкая, Целков и я сам. Освятили ее.

Выбор именно святого Георгия — это в благодарность Георгию Костаки (один из крупнейших коллекционеров ХХ века. — «РР»)?

Если б не Георгий Дионисович, у меня бы не было сейчас собственного дома в Париже через улицу от Пер-Лашез. Первый взнос сделали мои родственники из первой эмиграции, потом Костаки помог, потом я что-то из работ продал, потом друзья дали денег. И в шесть приемов я его весь купил. В нем раньше жили арабы. Мы привели все это в относительный порядок — облагородили сады, там у меня виноградник. А сейчас нас хотят снести и поставить высотку. Пока я от них отбиваюсь, сужусь, один раз даже припугнул, что куплю «калашников» и угрохаю их всех.

Выходит, из художника вы постепенно превратились в домовладельца?

Фактически я потерял 25 творческих лет на разъезды во Францию и обратно. Сначала здесь мне перестали давать работу, там только на пятый год встал на ноги, стал издаваться…Но, наверное, контрасты нужны.

Быть традиционным классическим иллюстратором невесело, это очень трудная профессия. Ты идешь по тексту, а когда что-то из тебя выхлестывается, это не всегда бывает уместно, что-то не получается. Бывают моменты, когда я могу месяца два-три абсолютно ничего не делать, но записную книжечку держу с собой в кармане, потому что где-то что-то увижу, запишу, чего-то придумаю. Очень люблю играть на шрифте, на каллиграфии. В свое время член-корреспондент еще императорской Академии художеств профессор Сидоров, знаменитый книговед и библиофил, все ходил за мной и клянчил мои каллиграфические завитушки, а я не понимал, почему это ему нравится. Так, хулиганил, рисовал, как рисовалось.

Фотографии: Борис Сысоев; иллюстрации предоставлены В. Стацинским