Черно-белый негр

От «Хижины Дяди Тома» до Барака Обамы

«Если Америка и испытает когда-нибудь великие революции, то из-за чернокожих», — написал Алексис де Токвиль в 1830 году. Выбрав Барака Обаму президентом, Америка доказала, что все еще, несмотря на все свои проблемы, способна к инновациям и готова диктовать миру политическую моду. Откуда в американском обществе эта неистребимая готовность к переменам и постоянной модернизации?

12 ноября 2008, №43 (73)
размер текста: aaa

— Да, мы можем!
— Да, мы можем!
— Да, мы можем!

Поклонники Обамы на площади обнимаются, размахивают флажками. Камера наезжает, показывая их лица — восторженные, влюбленные, иногда плачущие. Крупным планом — лицо черного дядьки в толпе, недоумевающе счастливое, как будто это его самого только что избрали президентом.

Мы смотрим трансляцию CNN из элитного клуба, где собрались республиканцы. Мужики в смокингах, девушки с голыми спинами, труженики брокерских и адвокатских контор. Настроение так себе. Какой-то человек с зеркальным черепом доказывает, что произошла революция; ему подавленно возражают: помилуйте, кто ж ему дасть…

Обама говорит речь: «Если кто-то еще сомневался в том, что Америка — это страна, где возможно все, то сегодня он получил ответ». Клуб молча пьет виски.



Обама выводит на трибуну жену Мишель, очень красивую, ярко и сексуально одетую, абсолютно черную. Они целуются, она смеется, двигается не как белые американцы, а как-то по-простому, чуть неуклюже и чуть пританцовывая. Вслед за ней выбегают их дети, тоже абсолютно черные. На сцене становится много негров — и тут вдруг кто-то не выдерживает и громко матерится.

О политической подоплеке и поп-механике этой кампании все уже сказано миллион раз. Но о самой важной интриге говорить в Штатах не принято. Между тем главное в Обаме для большинства американцев, конечно, то, что он негр. Это очевидно и вместе с тем табуировано. В Америке шутят: «A black guy asking for change» — «черный парень, просящий change». Непереводимый каламбур: «change» — это и «мелочь», и «перемены».

У нас принято смеяться над политкорректностью. Попав в Америку, сразу видишь, что это вещь не плохая и не хорошая, а абсолютно необходимая. Потому что здесь на одном пространстве сосуществуют две разные цивилизации. Белые и черные — это две базовые, независимые Америки, совершенно разные общества, существующие параллельно. В Европе тоже много черных, но там точка отсчета понятна — это французы. А в Америке и те, и другие изначально не были хозяевами, и те, и другие 400 лет назад попали сюда со своими традициями, менталитетом, корнями и богами.

В Америке степень сегрегации поражает. За полгода лично я не видел ни одной смешанной пары, только слышал о них; довольно редко можно встретить на улице беседующих негра и белого, и друзья другого цвета — редкость, ими гордятся. За это время я пообщался с сотнями белых, в основном очень либеральными. И черных вокруг было полно — каждый день я улыбался им на улице, здоровался в супермаркете. Прямо рядом с нашей общагой была «черная» церковь, откуда по воскресеньям выходили торжественно разряженные джентльмены и матроны в огромных шляпах. Но их никто не знал.

Большинство белых американцев знают об устоях жизни черных очень мало. Но стоит просто посмотреть, как они движутся и разговаривают — и сразу понятно, что это совсем другие люди, живущие в непохожем обществе, со своей историей и иным пониманием всего и вся. Просто другой народ — но здесь, рядом. Политкорректность — современный механизм совместного проживания двух народов на одной территории. Это не истина, а просто компромисс, результат переговоров, способ поддержания мира.



Взаимодействие черной и белой Америки — химическая реакция, дававшая энергию на протяжении всей истории этой страны. Существование рядом Другого — это постоянный вызов демократии, заставляющий общество развиваться. Из-за черных началась Гражданская война, приведшая к консолидации полунезависимых штатов. А прошлом веке взаимодействие двух Америк изменило весь послевоенный мир: революция 60-х, хиппи, секс-драгз-рок-н-ролл — все это только побочный результат Движения за гражданские права, созданного Мартином Лютером Кингом. Пережив изменение своих основ, взаимоотношения черных и белых, со всем остальным Америка смирилась довольно легко.

Нынешние выборы, конечно, продолжение той революции. Потому что корректность корректностью, а десять лет назад никто бы в это не поверил: президент негр — это только в кино. Это был такой очевидный, корневой для Америки вопрос — вопрос самоидентификации: мы белые. Только правление Буша, маразм и потребность общества в изменениях сделали это возможным.

Реднеки

Главный сюжет всех американских выборов — это противостояние побережий и центральных штатов. На побережьях много черных и нацменьшинств: китайцев, латиносов, ирландцев, итальянцев, евреев — всех не перечесть. Здесь находятся самые крупные города, жизнь быстро развивается. Это современная Америка, которая — за исключением богатых слоев — голосует за демократов. Глубинка, так называемый «библейский пояс», населена в основном уоспами (от анг. WASP — White Anglo Saхon Protestant) — белыми протестантами, потомками первопоселенцев. И хотя у них у всех есть машины и компьютеры, они на самом деле очень традиционны и консервативны, живут, как жили их отцы и деды. Это сердце Америки.

Политические взгляды американцев очень устойчивы. Обычно человек всю жизнь голосует за одну партию — и с панталыку его не собьешь. В глубинке люди из поколения в поколение отдают свои голоса республиканцам. Противостояние побережий и глубинки, эмигрантов и фермеров стабилизирует американское общество — в исторической перспективе. Лично мне не нравится Буш, но уоспы-консерваторы нужны — неизвестно куда скатилась бы без них Америка. Вот к ним-то мы и едем.

Кукурузные плантации, старые белые фермерские дома, мелькающие на зеленых холмах. Чуть ли не через дом — квадратная церквушка с остроконечным шпилем. У каждых ворот — конфедератский флаг. Тишина, пастельные мазки заката на низеньких склонах Аппалачей. Теннесси, консервативный и гостеприимный американский Юг.



Оставляем позади полицейский автобус и цепочку людей в робах и с пластиковыми пакетами — это местные арестанты собирают мусор. Из дюжины человек только пара белых. Мимо проплывает большой облупившийся дом, вокруг которого рассыпаны какие-то ржавые молотилки. Большая старая розовая вывеска Love Equipment. «Это не секс-шоп, — улыбается водитель, — им бы это и в голову не пришло. Это мастерская сельхозтехники. Просто у них фамилия такая — Лав. Тут много Лавов — фамилия известная: они из первопоселенцев, с XVIII века».

Останавливаемся у маленького салуна. Рядом под навесом костистая тетка фермерского вида продает капусту, одеяла и ковбойские шляпы Made in China. Заходим на веранду — занят лишь один столик. Сидят два мужика: один здоровенный, в джинсовом комбинезоне, с растрепанными волосами и бородой, другой тоже большой, бритый налысо, с аккуратной бородкой, голые руки покрыты татуировками — китайскими иероглифами. С ними две длинноволосые лахудры. Это типичные реднеки — белые жители Юга, самый консервативный народ в Америке.

— Вы реднеки? — спрашиваем.

Бабы смотрят на нас удивленно, мужики угрожающе. В прозвище «реднек» есть что-то ругательное, как и в «янки». Это все равно что во Львове спросить местных: «Вы хохлы?»

— Вы, видать, не из здешних краев, мистер? Мы не реднеки, но с нами шутки плохи.

Это местная поговорка. Мы смеемся и просим не бить: мы, мол, русские журналисты. Бородатый широко улыбается, обнажая неполный комплект зубов, протягивает лапу и представляется: «Лось». Бритый говорит, что он Шелдон. Шелдоны — тоже один из старинных местных фермерских родов. «Среди моих предков Джеймс Мэдисон (четвертый президент США. — «РР») и королева Елизавета I», — увесисто сообщает он. Детей у королевы не было, ну да ладно.  Лось рассказывает, что он — ветеран Вьетнама, в прошлом морпех, а ныне стекольщик, у него свое маленькое дело. Шелдон — водитель грузовика.

Задаю вопрос про выборы. Понятное дело, здесь голосуют за Маккейна — можно было и не спрашивать. Девушки уходят пописать — и уже не возвращаются.

— Что вам не нравится в Обаме?

— Имя! — хором ревут Лось и Шелдон. — Нам плевать, что он чертов ниггер, но что за имя! Барак Обама! Они что, других не нашли, с нормальным именем? Барак Обама! Он иностранный какой-то, не наш…

— А в Маккейне что хорошего?

— Что он белый, енть! Это же Белый дом, понимаешь? Белый!

— А что вам в черных не нравится?



— Не любят они нас, не уважают. Не понимают границ, правил, у них дома все разрешается. Не понимают, что человек может быть в депрессии. Они ничего в нас не понимают, мы для них — угнетатели и источник денег. Да мы их тоже не понимаем. Пахнем по-разному, едим по-разному…

Тут Шелдон вспоминает про утонувшую было в пиве политкорректность.

— Ты пойми, мы же не против черных: цвет ничего не значит, мы не расисты. Мы против ниггеров. А ниггеры — они и белые бывают, может, даже больше...

Я вспоминаю русское «да мы не против евреев — мы жидов не любим». Вот интересно, это они сами придумали или у нас украли?

Лось подходит к музыкальному автомату и включает песню. Джонни Кэш. Здесь, на Юге, кантри играет все время, причем очень хорошее, веселое, с виртуозными завываниями. Америка вообще поражает живучестью фольклора — с ним тут ничего плохого не случилось, он просто развился в рок.

— А почему для вас так важно носить оружие?

Это один из главных символических вопросов американской политики, наряду с вопросом об абортах и однополых браках. Именно здесь проходит граница между республиканцами и демократами.

— Бандиты должны знать, что у меня есть пистолет, — говорит Лось. — Ты тут, кстати, по полям-то не особо шарься. Народ в долинках выращивает коноплю — сунешься куда не надо, могут и пристрелить. Не будут выяснять, кто ты — русский турист или коп в гражданском. Потом докажи, что не угрожал им. (По закону американец может застрелить любого, кто нарушил его владения, если у него есть основания опасаться за свою жизнь. — «РР»)

— Оружие у нас всегда было, еще с Гражданской войны, да и раньше. Мы тут все охотимся. Лось вон из лесу вообще выходит только пива выпить. Я имею право стрелять из чего вздумается, а правительство хочет мне это запретить, — вскипает Шелдон.

— А вы не доверяете правительству?

— Конечно нет! Кто же ему доверяет? У тебя, допустим, есть деньги, есть баба и друзья. Так вот, правительство только и думает, как бы это все отнять. Тут все привыкли рассчитывать только на себя — да и на себя-то в половине случаев.

— А почему вы тогда за Рона Пола не голосуете? (Кандидат либертарианской партии, третьей по численности в Америке. Либертарианцы — в основном фермеры — выступают за минимальное вмешательство государства в их дела — никаких налогов, пособий и запретов. — «РР»)

Оказывается, мужики вообще не знают, кто такой Рон Пол.



— Да какая третья партия, ты что! Тут бы с двумя разобраться. Тут половина людей думают, что чертова ниггера надо президентом сделать… У нас, парень, демократов не любят. Папа мой, как чужого увидит, сразу спрашивает: ты не демократ, случаем? Мой папа голосовал за республиканцев, мой дедушка голосовал — и я за республиканцев. Дедушка ездил на «шевроле» — и я на «шевроле». Янки этого не понять.

— А что янки еще не понять?

— Да ты же сам янки, тебе лучше знать. Ну вот, например, что можно так спокойно сидеть. Медленный ритм и теплоту нашей южной жизни. Нашего наследия они не понимают. Вот я вчера листья сгребал на участке, сосед — с другого конца улицы — остановился и стал мне помогать. Янки так когда-нибудь сделает? Чужаки не понимают, какие мы здесь доб­рые — вот за это мы их и не любим. Мы живем, как в Библии сказано. Мужчины у нас на женщинах женятся, а не как у вас. Младенцев не убиваем. Зачем их убивать? Не нужен тебе — отдай другому, вон сколько народу детей усыновляет.

— Так что для вас важнее: свобода или мораль?

— Свобода! — рычат оба реднека.

— А чего ж вы против геев?

— Бог не создавал геев. Да ладно, пускай е…ся с кем хотят, только к нам не лезут. Мы же тут тихо живем, никого не трогаем. Я хочу верить в Бога — и верю. Хочу выпить мое пиво иногда. Принимаю таблетки, чтобы нога не болела. Рецепт есть, ты не думай. Если мне дадут верить в Бога и пить пиво — мне ничего больше не надо.

Нью-Йорк

Нью-Йорк — это не один город, а несколько в одном.

Садишься на метро на севере, в Бронксе. Ты — единственный белый в вагоне, да и во всем поезде. «Надземка» грохочет мимо обшарпанных стен, грязных улиц, унылых советских многоэтажек-«проджектов», построенных государством для бедных негров, мимо пьяных черных тел на тротуарах. Проплывают заброшенная синагога и православные купола без крестов. Потом поезд ныряет под Манхэттен. После Гарлема появляются белые и мексиканцы. Под деловым Мидтауном черные исчезают, им на смену спешат финансовые клерки: голубые рубашки, желтые галстуки, надменные физиономии. Проезжаешь Чайна-таун — вагон, естественно, заполняют китайцы и их птичий гомон. (Вообще, на Манхэттене английскую речь услышишь не чаще, чем любую другую.)

Снова под пролив — и выныриваешь в Бруклине. Сначала идут богемные Вильямсбург и Ред-Хук, где живут неформалы. Потом на платформах начинают появляться бородатые хасиды в своей униформе, напоминая, что Нью-Йорк — самое большое еврейское местечко на планете. Между евреями — черные, с Карибов. Словно птицы разных видов, они не замечают друг друга и никогда не разговаривают.



Нью-Йорк весь состоит из таких островков, мы были на греческом, итальянском, мексиканском, арабском — в котором чувствуешь себя как в Ираке. Поезд стучит и стучит над окнами и крышами Бруклина, и наконец, через два часа, приезжает к морю, мелькающему за старыми аттракционами парка развлечений. Это Брайтон-бич, тут наши — маленький, крайне выразительный кусочек совка.

Но нам-то интересен именно Бронкс, и мы решаем там задержаться. Особой рэперской экзотики тут нет — обычный американский город, только бедный, с плохо одетыми черными людьми. Чувствуется, что время здесь давно остановилось. Иногда встречаются толстые мужчины в золотых цепях на огромных машинах и укуренные растаманы с дредами. На скамеечке сидит пожилой негр в пуховике, размахивая руками и качая головой в такт безмолвной музыке из науш­ников. Он кормит воробьев и белок. Мы спрашиваем старика, что он думает про выборы. Он радушно улыбается и нараспев, с каким-то волнообразным ритмом, отвечает:

«Первый черный президент —
А почему бы и нет?
У меня с этим нет проблем!
Хотя до сих пор я был нем,
Мне 62 года, я уж стар,
Но ни разу не голосовал.
А сейчас, конечно, пойду» — и т. д.

Так же нараспев дед начинает рассказывать нам, что сам он с Юга, из Джорджии, вырос на ферме, собирал хлопок. Что земля принадлежала белому плантатору, но он подарил ее его отцу с условием, что тот назовет своего первенца в честь него Мелвиллом. Рассказывает, какая это наука — выжить в лесу, охотиться, ухаживать за лошадьми и кроликами, как ел змей в голодные годы, как урывками ходил в школу и как у них в округе наказывали воров, отрубая руку — как в исламе.

«Большинство думает, что я вру все время.
Отец говорил: “Не объясняй, только запудришь им темя”.
А я же просто рассказываю о наших местах,
Диких кабанах, зыбучих песках...»

Мелвилл говорит, как впервые приехал в город — и дома казались огромными, и столько разных народов в одном месте; как четыре года учился ездить на метро, как спился… Мы сидим, погруженные в его марк-твеновский мир, и чувствуем, что, в отличие от обычных американцев, Мелвилл не держит дистанцию. Мы — в его жизни.

Соня

Виллидж  — единственный район Манхэттена, не расчерченный сеткой стритов и авеню. Узкие улочки расходятся как попало — как в Москве. Раньше это был бедный район, населенный латиносами и богемой. Теперь здесь живет буржуазия — и по-прежнему находится большинство интересных клубов. На концерте Псоя Короленко и Фрэнка Лондона, утонченных еврейских исполнителей, я знакомлюсь с очень красивой мулаткой Соней. Обычно черные на такие мероприятия не ходят — но это Манхэттен, тут может быть, что угодно.

Соня рассказывает, что она черная только наполовину и выросла в семье белых интеллигентов. Ее мать, негритянского подростка, удочерила чета калифорнийских профессоров. В 16 лет она примкнула к «Черным пантерам» (группировке боевиков, пытавшихся отстаивать независимость черного гетто от белой полиции). Приемные родители отправили ее в деревню — от греха подальше, и там она залетела от фермерского паренька — так родилась Соня. А поскольку ее мать сама еще была ребенком, воспитывали их обеих бабка с дедом. В результате Соня тоже стала профессором — в одной из лучших нью-йоркских бизнес-школ.

— Для тебя Барак Обама что-то значит?



— Лично я, наверное, единственная черная, кто не будет за него голосовать. Я всегда голосую за «зеленых», у которых нет шансов. Конечно, Обама красивый, умный и все такое, и я горжусь им, как и все. Но я не буду отступать от принципов только потому, что он черный. Кстати, он же не настоящий черный, как и я, вырос в интеллигентной белой семье. Отец его из Африки, они никогда не жили в гетто, его предки не работали на плантациях, не знали законов Джима Кроу (законы о расовой сегрегации, действовавшие в США до 60-х годов. — «РР»). Он не знал, что это такое — постоянно бояться, что о тебе будут думать снисходительно. Это надо прочувствовать на себе, чтобы понять.

— А настоящего черного могли выбрать?

— Конечно, нет: в душе большинство американцев — расисты. Но образованному мидл-классу не хочется чувствовать себя расистами, поэтому они готовы голосовать за такого черного, который «совсем как мы». Им надоело отвечать за грехи дедушек. Хочется уже сказать: все, вот вам черный президент — и закроем тему!

— Что Обама может сделать для черного общества?

— Чего я жду, так это что он станет новой культовой фигурой, образцом для подражания — вместо нынешних национальных героев типа Лила Уэйна и Фифти Сента. В гетто очень мало социальных ролей, особенно для мужчины. Черное общество в большом кризисе, мне кажется. После 60-х интеграция шла довольно активно, но в 80-х случилась катастрофа: появился крэк (дешевый синтетический кокаин, вызывающий быстрое привыкание. — «РР»). Вокруг него выстроилась целая экономика, своя социальная иерархия — и черное общество снова замкнулось на себя. Крэк приучил черную молодежь к идеалу быстрого обогащения. Это стало символом успеха. Подняться — хоть и на наркотиках — или подписать контракт с музыкальным лейблом, а лучше просто вы­играть в лотерею! К сожалению, символом черного общества стал гангста-рэп: мужчина должен отсидеть, кто в тюрьме не был — не пацан, жизни не знает. Я читала какое-то исследование: у белых школьников популярность среди одноклас­сников прямо пропорциональна успеваемости, а у черных — обратно пропорциональна. IQ у черных и белых детей до школы одинаковый, но в гетто немодно хорошо учиться. Модно быть грубым — это признак крутости, а девочки еще должны быть сексуальными.

Но черные тоже разные. Очень много народу приехало из Африки и с Карибов — они не такие, как коренные. Они считают местных ленивыми, испорченными, аморальными, готовыми скорее сидеть на пособии и продавать наркотики, чем пойти работать. Африканцы добиваются очень больших успехов, потому что «стеклянный потолок» — в сознании.



— Ты думаешь, что теперь все будут равняться на Обаму — постараются достичь успеха в белом обществе?

— Беда в том, что все успешные, образованные, богатые люди сбегают из гетто — и будто забывают, что они оттуда. Стараются окружить себя «белыми» предметами: им кажется, что таким образом их дети вырастут более успешными. Богатые черные не пытаются помочь районам, где они выросли — в отличие от богатых китайцев или арабов. Люди типа Паффа Дэдди, пользующиеся доверием черной улицы, могли бы многое для нее сделать, но вместо этого наслаждаются дорогими игрушками типа собственного самолета и продают одежду людям, которым она не по карману. Обама-то как раз наоборот — вырос в белой семье, а потом пошел в гетто соцработником.

— А интеллигенция тоже сбегает?

— Или сбегает, или оказывается в заложниках у своей «черноты». Люди типа Джесси Джексона (правозащитник, соратник Мартина Лютера Кинга, один из самых влиятельных лидеров афроамериканцев. — «РР») слишком лояльны к черному обществу. В 60-х они заставили белых осознать, что оно есть, что у него свои интересы и устои. Но они завязли в этом. Мне нравится, что Обама левый, а не черный. Например, главная проблема черных в Америке — образование, это вам любой скажет. Школы у нас финансируются муниципалитетами: в богатых они хорошие, в бедных — ужасные. Поэтому у детей из гетто просто нет шансов, их там не учат. Но это не расовый вопрос, а классовый. Главный пункт программы Обамы — реформа образования. Он не флир­тует с черной идеей, а хочет социальных реформ. Кстати, он собирается отменить университетские квоты для черных, считает, что поблажки их только портят.

— Ты тоже считаешь, что политкорректность черных испор­тила?

— Не испортила, но и не помогла. Ценности-то не поменялись. У белых есть протестантский культ работы и американская мечта: у всех равные возможности, надо поставить цель и своим трудом добиться ее осуществления. Это еще от первопоселенцев идет. У черных этой идеи в культуре нет и быть не могло: равенства-то не было, работали на белых. На самом деле рабство еще далеко не изжито. Например, семьдесят процентов черных семей неполные, мужчины не заботятся о детях — во времена рабства семья не имела социального значения, неважно было, кто отец ребенка. Люди привыкли, что можно жить без этого. Я, кстати, не могу представить, что завожу детей с черным мужчиной. Хотя большинство черных девушек, наоборот, не воспринимают белых как мужиков. А мне нравятся белые парни, особенно с акцентом, как ты. Не знаю, какой я расы: я странно выгляжу в обоих обществах — и в белом, и в черном. Слава богу, я красивая девушка, так что меня везде принимают.

Беркли

В Беркли — университетском городке (бывшем в 60-х центром студенческой революции) Обаму ждали просто как мессию. На каждом участке, в каждом окне была табличка Obama’08, шли постоянные пикеты и демонстрации — хотя агитировать тут было некого. Годы бушевского застоя и война в Ираке были для местной интеллигенции унижением, многие решили, что надо валить из страны. «Буш сделал очень плохую вещь: расколол американское общество. — говорила одна из местных студенток. — Если я знала, что человек голосует за республиканцев, я просто не могла с ним общаться. До войны ничего такого не было».

Мы сидим в кафе с социологом Полом Доунсом, по счастливому стечению обстоятельств одноклассником Барака Обамы.

— На самом деле я не эксперт по Бараку, я его двадцать лет не видел. Но, конечно, он не черный парень из гетто. Мы выросли на Гавайях, где никакой сегрегации не было. Там были гавайцы, китайцы, черные, белые — причем нас меньшинство. Мы учились в очень хорошей школе — и, естественно, выросли космополитами. Но потом Барак постарался стать черным, изучить жизнь гетто.

Людям типа меня, университетским левым, важно, что он разумный, порядочный, рассудительный. Ему приходится скрывать, что он вообще-то интеллектуал и левак — но проницательные левые и правые все равно чуют. Противники боятся — а сторонники торжествуют — как раз потому, что он очень хорошо скрывает свои взгляды и мотивации. В чистом виде его идеология — он европейский цивилизованный левый — в Америке не прокатила бы. А он обаятельный, добродушный, «кул» — и катит. Это левый ответ Рейгану — тот был тоже вообще-то радикал, но мягкий, обаятельный, остроумный. И ему удалось сдвинуть всю Америку вправо, очень существенно. Мы ожидаем того же — только в обратном направлении — от Барака. Его мама была хиппи — так что все это такой привет из 60-х…

Черные и белые

Бронкс произвел на нас впечатление самого теплого места в Нью-Йорке. Люди очень открытые, отзывчивые, эмоциональные. Было ощущение удивительного контакта. В кафе мы разговорились с одной из посетительниц — нас сразу окружили какие-то тетки, стали интересоваться. Когда прощались, одна из них сказала: «Дайте-ка я вас обниму…» В чем-то они оказались гораздо более близкими, чем белые американцы, закованные в «прайвеси» — личное пространство — и никого не впускающие в свою жизнь. Мне поду­малось, что и преступность их — от этой эмоциональности. Захотелось обнять — обнял. Захотелось ограбить — ограбил.

Большинство проблем, возникающих при взаимодейст­вии черных и белых, в несостыковке ценностей. Как сказал нам Мелвилл на вопрос, чего он ждет от Обамы: «Да тут всю систему надо менять, с самого корня!» Белые ценности для черных по-прежнему довольно чужие.

 

Для белых американцев очень важен закон. Отношения с ним тут совсем не такие, как в Европе. У нас закон дублирует обычное течение жизни, в норме все решается без него, а закон — страховочная сетка на крайний случай. В Америке же закон и есть основной инструмент взаимодействия, там без него никогда не жили. В его применении американцы не видят ничего зазорного — как в использовании денег. Поэтому они так спокойно друг с другом судятся и стучат друг на друга. Это оборотная сторона свободы и независимости: каждый волен делать что хочет, обычаев нет, никто не имеет права учить тебя жить — все разруливается посредс­т­вом закона. Но в черной общине взаимоотношения строятся не на основе закона, а как у нас. Закон для них вещь внешняя — отсюда и преступность.

Правильно сказали наши реднеки: для черных нет границ — и в плохом, и в хорошем смысле.

Политкорректность оградила черных от белого влияния, предоставила самим себе. И хотя в черном обществе накопилась масса проблем, ни один белый политик не сможет им помочь, поскольку не имеет права голоса. Обама — первый, кто может к ним обратиться. Но на самом деле он скорее шпион белой Америки — дает черной возможность выйти из кокона, отвлечься от самой себя. Черные, обычно к выборам равнодушные, на этот раз пришли почти все. Они чувствуют, что от них что-то зависит, теперь демократия — это их игра.

Но в белой Америке Обама тоже шпион. Фантастический черный ораторский дар, прекрасные тексты, ритм, завораживающее интонирование — через пятнадцать минут уже находишься в трансе, полностью сопереживаешь его словам. Его программа известна: вывод войск из Ирака, снижение налогов на людей и увеличение — на корпорации, реформа образования и медицины, альтернативные источники энергии. Но все это мелко по сравнению с картинами великих исторических перемен, которые рисует воображение, пока его слушаешь.

Когда американцы повторяют за ним: «Нам нужны перемены», — у них — у прагматических, рациональных, индивидуалистических янки — стекленеют глаза. Никакому белому политику этот мессианский пафос не простили бы. Но черная внешность в сочетании с белым интеллектом позволяет ему говорить что угодно. Дело не в политкорректности — просто он вне классификации. Людям кажется, что он видит нечто большее, чем они. Обама разрушает американский политический дискурс. Мне понятно, почему многие жители «библейского пояса» считают Обаму антихристом. Он неуловим, он не белый и не негр — но подавляет магией белого интеллекта и черного артистизма. Все эти буши, маккейны, пелин в сравнении с ним выглядят нелепыми деревенскими простаками.

Он манипулирует своей аудиторией, как детьми, — оставаясь обаятельным и интеллигентным. Он совсем не Мартин Лютер Кинг и не Мальколм Икс — те были революционерами, и вера была написана у них на лбу. Чего на самом деле хочет Барак Обама, живой человек, из его речей непонятно. Он постмодернистский лидер: режиссер Обама за актером Обамой не виден. Ясно только, что это очень умная и сильная личность, прекрасно понимающая массовое сознание. Может быть, он верит как раз в то, что говорит, и именно это и собирается делать. А может, просто любит власть. В любом случае перемены и вправду будут.

Фото: Reuters; AP; Алексей Толчинский; Юрий Козырев/NOOR для «РР»

При участии Александра Гезенцвея, Михаила Гронаса, Якова Журинского, Екатерины Леглер, Льва Ямпольского

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Mark V 31 января 2009
Я в штатах уже 15 лет. Общаюсь по работе и с черными и с реднеками (это тоже почти оскорбительное определение). Должен отметить, что авторы статьи очень точно почувствовали ситуацию и сформулировали достаточно четко то, о чем я задумывался неоднократно. Что касается Обамы, то по крайней мере, одно из его обещаний представляется сомнительным. А именно предложение о снижении зависимости энергетики от углеводородного топлива за счет использования нетрадиционных источников. Я неплохо разбираюсь в этом вопросе и думаю, что это возможно в очень ограниченных масштабах ( в пределах 10%-15%). В основном за счет широкого использования ядерной энергетики, что, как Вы понимаете, имеет свою оборотную сторону. С наилучшими пожеланиями Марк
Юлия Савицкая 8 декабря 2008
Хотелось бы услышать мнение авторов статьи. Хотя если редакторы выпустили ее в номер, то оно совпадает с вашими, Елена и Улитка.
Улитка Сонная 8 декабря 2008
Вообще проблема именования негров (афроамериканцев) у нас большей частью надуманная. Как справедливо заметила госпожа Елена Чернова, нам бы с черными разобраться) Юлии Савицкой. А что с жидами? Из википедии: Жид (в позднепраславянском *židъ — заимствование из итал. giudeo[1], где из лат. judaeus — «иудей») — традиционное славянское обозначение евреев и/или иудеев, развившее в некоторых языках также ряд переносных значений. Слово изначально нейтральное по сути получило отрицательный оттенок в силу неодобрительного отношения к евреям. Это слово сложнее тем, что оно непосредственно соприкасается с такой неоднозначной областью, как антисемитизм. Тема трудная, посему параллели с ней проводить не рекомендуется, так как конструктивного диалога в противном случае добиться практически невозможно. Что нежелательно в США, то вполне уместно в России (это я про словечко "негр").
Юлия Савицкая 8 декабря 2008
Вы хотите сказать, что вы впервые слышите о том, что людям с черным цветом кожи не нравится, когда их зовут неграми и ниггерами? А про жидов слышали?..
Елена Чернова 8 декабря 2008
Кому это "общеизвестно"? Кто это выяснял? В России хватает своих глупостей, не стоит добавлять к ним еще и политкорректность, доведенную до абсурда. Кстати, слово "черный" в русском языке звучит намного более неодобрительно...
Юлия Савицкая 8 декабря 2008
Я думаю, на эту тему можно рассуждать и спорить очень долго. Общеизвестно, что представителям, как вы верно выразились, негроидной расы не нравится, когда их зовут неграми и тем более ниггерами. Так зачем лишний раз провоцировать негатив в свою сторону? Тем более в печатном издании... Это моё личное мнение.
Улитка Сонная 8 декабря 2008
Хорошая и добротная статья. Юлии Савицкой: Негоидная раса - тоже расистское определение? Почему слово "белый", которое тоже часто употребляется в статье, Вы не называете расистским?
Александр Викторович Лопатин 4 декабря 2008
В России слово "негр" просто обозначает человека с чёрным цветом кожи. А вот слово "ниггер" (а не "негр") действительно ругательное, причём не только в США, но и у нас.
Юлия Савицкая 2 декабря 2008
Добрый день! Слово "негр" разве не является расистским? Вы уже не первый раз его употребляете в своем журнале.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение