Онлайн-журнал «Русский репортер»

«Мои враги внутри меня»

Саша Денисова

Константин Кинчев — динозавр русского рока, и от этого никуда не деться. В 2000-е он стал известен как автор не только знаковых песен, но и целого ряда предельно жестких высказываний — о патриотизме, государстве и вере в бога, о России и ее месте в мире. С этими высказываниями можно не соглашаться. Можно даже обвинить динозавра в том, что он — ископаемое, выполз из совсем другого времени и, мягко говоря, ничего не понимает в современности. Да много еще чего можно было бы сказать, если бы Кинчев только говорил. Но он уже несколько десятилетий продолжает давать концерты и писать музыку. А музыка — это аргумент. 22 ноября в петербургском СКК и 30 ноября в Москве, в Олимпийском, Константин Кинчев отметит свое 50-летие и 25-летие группы «Алиса»

Константин Кинчев

За четверть века ваш слушатель изменился? Энергия сегодняшнего зала отличается от первых «алисоманов» в тельниках и пионерских галстуках? 

Бросая взгляды в зал, я не вижу практически никаких изме­нений. Это, как и 25 лет назад, двадцатилетние. Старые подтягиваются на ретроспективные меро­приятия… Тогда милиция сильно прессовала публику — сейчас отношения более терпимые. Видимо, долгим своим существованием мы заслужили некое послабление (смеется). 

В 80−е, во времена Ленинградского рок-клуба, было ощущение единства русского рока. А потом все рассыпалось. Почему? 

Это было ощущение единства, как в тюрьме. Знаете, все сидят и мечтают о свободе. Когда же ее получают, кто-то встает на путь праведный и завязывает со своим уголовным прошлым, а кто-то подрывает ближайший магазин и опять садится. Вот пока мы были в тюрьме, все мечтали. И потом, рок-клуб — он был публичным явлением. Мы были на виду. А свободу получили — и каждый пошел своей дорогой.  

Вам жаль?

Жаль вот чего. Я недавно наткнулся на канал «Ностальгия», и там как раз крутилась передача «Музыкальный ринг»… «Аукцыон», «Центр», «Звуки Му», «Джунгли», «Телевизор» — я же хорошо все эти группы помню, знаю и люблю. Многие из них мне не близки, но каждая была самобытной, индивидуальной. А сейчас все усреднено форматом, яркое и талантливое не поощряется. Все играют одно и то же. 

А вы, как лидер «Алисы», сильно изменились за эти годы? 

В профессиональном смысле мне сложно себя оценивать. Потому что я просто живу себе и живу, совершаю кучу ошибок, нахожу в себе потребность в них покаяться.

Если говорить о критиках, то я согласен с ними: мы стали жестче и музыкальнее. В текстах я не отказался от эзопова языка. Так интереснее слова в предложения складывать.  

В советские годы эзопов язык выполнял совсем другую функцию…

Смысл вуалировал… Но потом коммунистический режим рухнул — и слава Богу. Стало возможно выражать свои мысли не стесняясь. И тут многие поняли, что им особо и сказать-то нечего. 

А вы помните, как шифровали тексты, чтобы свои поняли, а власть не догадалась? Были какие-то коллективные занятия тайнописью?

Мы поступали топорнее. Во времена рок-клуба сущест­вовал отдел, который «литовал» наши тексты: там ставили печать «допущено к исполнению». Чтобы их обмануть, нужно было придумать ход. Допустим, песню «Мое поколение» мы посвящали борьбе угнетенного народа какой-то республики с империализмом. Ставили липовые эпиграфы. Если покопаться в архивах госбез­опасности, то там они, наверное, сохранились. 

Есть стереотип, что рок всегда существует в оппозиции к чему-то. В 60−е годы в США этим «чем-то» были общество потребления и война во Вьетнаме. В СССР — государст­венная система. С чем сегодня нужно бороться русскому року, и нужно ли?

Я хотел бы вопросом на вопрос ответить. А вы считаете, что рок — это музыка протеста или как-то иначе относитесь к этому жанру? 

Я считаю, что рок — это музыка.

Спасибо! Вот и я считаю, что это музыка и вид искусства. Значит, часть нашей с вами культуры. Протест — он, конечно, есть. Но это не главная составляющая моих песен. 

За 25 лет существования группы выросло несколько поколений «алисоманов»

А что главное?

А шекспировские истории: любовь, ненависть, жизнь, смерть, правда и предательство — все как обычно.

Вот вы о вечном, а я об изменчивом. У рок-тусовки больше нет общего врага. У кого это — попса, у кого — власть. Вы вот в песнях припечатываете гламур, идеологию успеха. А у вас есть идеологические враги?

Враги внутри меня все сосредоточены. Борюсь посредством того оружия, которое мне Господь дал — вот песни пишу о том, что во мне нехорошо и с чем бы хотелось справиться. Ну и по жизни стараюсь соответствовать песне. Просто не врать, как ни пафосно это звучит. 

В последнее время рокеры снова активно заговорили о своих политических убеждениях. Это что, возвращение на общественную сцену? 

Если говорить о концертах Шевчука, то это размытая позиция и чистой воды популизм. «Не стреляй!» — к кому он обращается? 

К народу. 

Вот именно. К народу вообще. И народ этот с ликова­нием все принимает. Он не видит, что это чистой воды конъюнктура.  

А рок не должен выполнять функцию общественной совести?

Рок-музыканты должны хорошо играть и петь свои песни. А дело государства — прислушиваться или не замечать.  

Кинчев — один из самых эффектных персонажей русской рок-сцены (на фес­тивале «Крылья» в 2007 году)

А у вас есть старые знакомые, которым вы руки не подадите из-за разницы во взглядах? 

Пожалуй, таких нет. Каждый имеет право на свой взгляд на жизнь. Я уважаю это право, хотя и могу считать позицию человека заблуждением, вредным для моей страны. И это — поле для дискуссии, которая может перерасти в мордобой.

Перерастает?

Зависит от количества выпитого. Поскольку я человек непьющий, у меня не перерастает. 

Но переубеждать заблуждающегося нужно? 

Нет, пусть сам делает свои ошибки. Кто ты такой, чтобы заставлять человека жить по своему образу и подобию? Ты и сам можешь ошибаться. Я не унич­тожитель по духу.  

Кстати о духе. Вы в 1992 году крестились. Что стало для вас самым тяжким испытанием после этого? 

Люди, которые не встают на этот путь, не видят искушений. Им кажется, что они замечательно живут и достойны лучшей участи в ином мире. А многие и вовсе считают эту жизнь конечной фазой существования. Но как только ты на этот путь встаешь, ты видишь свое несовершенство. Чем дальше идешь, тем яснее видишь. Открывается колоссальное поле для работы.

Такие вещи, как творческий кризис, гордыня, уныние, депрессия — они уходят из жизни. Все грехи прописаны, и все они в тебе живут. Помни и борись — и все, этого достаточно. А как старец Серафим говорил, стяжай благодать Духа Святого, и вокруг спасутся тысячи. То есть делай себя лучше и через себя — мир вокруг. 

В 2006−м вы с Юрием Шевчуком и Романом Неумоевым ездили к митрополиту Кириллу. Эта встреча вам что-то дала?

Я, честно говоря, вообще не понял, зачем мы ездили: ну, просто познакомились и разошлись. Хотя потом Шевчук вместе с отцом Андреем Кураевым отправился на Украину и объездил 20 городов. Это полезная акция, учитывая тамошнюю ситуацию — давление сектантов, попытки раздробить Русскую православную церковь. Другое дело, находит ли это какой-то отклик в сердцах слушателей. 

Пока что отклик у украинских слушателей вызвало ваше заявление о том, что Крым будет русским. Получаете гневные письма?

Да нет пока. 

Ваши радикальные взгляды и заявления вообще у многих вызывают неприятие. С тех пор, как у вас в песнях появилась православная и, скажем так, патриотическая лексика, их попросту стали убирать из радиоэфиров. 

Рабочая миграция из союзных республик неизбежна, считает Кинчев, но русский язык должны знать и на стройках…

Моя мировоззренческая позиция всегда была достаточно жесткой. Конечно, либеральная общественность ощетинилась, и началась кампания шельмования: я стал фашистом, мракобесом, выжившим из ума старым наркоманом. Этими высказываниями интернет пестрил в начале 2000−х. Я знал, что так и будет. Но мне по барабану, кто что говорит. Я знаю, что иду своей дорогой. Собаки вокруг лают, а моя машина движется. Мне вообще не привыкать к ярлыку «фашист»: я «фашистом» был и в 85−м году, при советской власти. Оправдываться не буду и не хочу. Оставим эти высказывания на совести либеральной общественности.

Либералов не люблю. 

А как вы считаете: России необходимо всегда иметь какого-то «врага» или она должна быть толерантной?

Понимаете, дело в чем — очень легко махать шашкой и высказывать негодование, когда на тебе не лежит ни малейшей ответственности, когда твой крест — это балаган на кухне или на митингах-междусобойчиках. Видел я, как на «марше несогласных» было 200 человек, а вокруг 500 телекамер.  У меня соседка по деревне говорит: вот было бы замечательно, если бы Санкт-Петербург к Финляндии присоединился! И вот таких мнений у либералов миллиард. Каждая кухарка знает, как управлять государством. А сама может только болтать и варить вареники да щи.  Очень просто хаять — строить гораздо сложнее. А государство взяло на себя эту ответственность. И понимает, что мы и рады бы ни с кем не ссориться, но геополитическая ситуация такова, что нам угрожают. Потому что мы богаты природными ресурсами, занимаем огромную территорию, а население у нас ничтожно в сравнении с территорией. Мы — лакомый кусок! Поэтому или мы будем защищать свою землю и оставим потомкам то, что завоевали наши предки, или превратимся постепенно в никому не нужный Люксембург. Вот Люксембургу легко быть толерантным!  

Вы считаете, что у нас есть очевидные враги? 

Мне абсолютно ясно, что Америка считает нас врагом. Мы долгие 16 лет старались ей понравиться. Очень хотели, чтобы нас полюбили… Никто нас любить не будет. Прагматичный рационализм — вот чем они руководствуются в отношениях с нами. Выгоднее, как говорит наше руководство, иметь в партнерах слабого: им удобно манипулировать. А когда мы становимся сильнее, это вызывает негодование у заокеанского партнера.  

То есть, по-вашему, «сохраняется биполярный мир», как говорили советские дикторы.

Мы же хотели вступить в НАТО на заре наших реформ, после распада Советского Союза. Но нас не взяли. А если бы взяли, непонятно, кому это НАТО могло бы противостоять. И статус потенциальных врагов они оставили все-таки нам, а не какому-то там международному терроризму. 

И вы, похоже, разошлись с Шевчуком во взглядах на то, что произошло в Осетии? 

Моя позиция такова: мы защитили осетинский народ, за что он, надеюсь, будет благодарен нам в веках. Мы не оставили в беде своих друзей. И за этот поступок, кроме благодарности к моей стране, моему государству, у меня других чувств нет. Я как раз, в отличие от рокеров-уфимцев — это касается и Шевчука, и группы «Люмен», — не противопоставляю страну государству. Мне нравится мое государство в его нынешнем состоянии. Мне не нравится экономический кризис, но это мировая беда. Переживем и ее.  

К глобализации вы как относитесь?

Это построение Вавилона, который Господом Богом был разрушен. Мы снова наступаем на те же грабли. Я за буйный цвет национальных суверенитетов. Я хочу, чтобы все национальности жили в пределах, которые им Господь указал, и не ассимилировались. 

…и на рынках

А как тогда быть с мигрантами из бывших союзных рес­публик — ассимилироваться им в России или нет?

Имейте в виду, что я сейчас размышляю, как та барышня на кухне: это не моей компетенции дело. Но если серьезно смотреть на проблему, от нехватки рабочей силы никуда не деться. Поэтому трудовая миграция неизбежна. А коли она есть, есть и перемещение народов туда-сюда в поисках лучшей доли. У нас весь Таджикистан, Узбекистан, Кавказ сейчас работает и живет. Но важно, чтобы они изучали русский язык, приобщались к нашей культуре и в итоге могли бы ассимилироваться, коль скоро они перешагнули рубежи своей территории. И если этого не происходит, мы закладываем бомбу замедленного действия. В конце позапрошлого столетия албанцы начали заселять исконно сербскую территорию — и до чего дело дошло? 

Переселенцы и веру должны перенимать? 

У нас многоконфессиональная страна. Мы всегда умуд­рялись мирно жить с мусульманами, и мир их дому. И дай Бог, так же мирно жить и дальше. 

Но у нас это мирное сосуществование иногда оборачивается тяжелой ненавистью к иноверцам.

Это происходит по вине сектантов. Истинный ислам и наша соборная апостольская церковь всегда центричны. Только секты, отколовшиеся от христианства и от ислама, тоталитарны, радикальны и исповедуют уничтожение неверных. Это не имеет никакого отношения к настоящей религии.  А вот харизматичные лидеры группируют вокруг себя людей недалеких и обиженных — и поехало-покатило. Чтобы манипулировать этой пуб­ликой, надо искать врага. Враг найден — деньги пошли. Сразу же общественные фонды из-за бугра начинают вливать в эти секты средства. Для чего это делается? Опять же, чтобы страна-противник была слабой. Это очевидные вещи. И не видеть этого может или мерзавец, или дурак. К кому себя либералы причисляют — это их дело. 

А вы в Америке бываете, у врагов-то?

Я ездил в США давно — после бомбардировок Сербии отказался туда ездить и с гастролями, и просто так. У меня никаких претензий к людям, к американцам, нет. Люди везде примерно одинаковы. Есть хорошие, есть плохие. Но существует система власти.  

В современном искусстве много прецедентов с анти­религиозной тематикой: идут судебные процессы по делам об оскорблении чувств верующих. Может ли церковь запрещать или цензурировать самовыражение творца?

Здесь дело вот в чем. Мы-то, конечно, за свободу. Но когда чужая свобода делает тебе больно, ты ведь протестуешь? Это нормальная ситуация. Вот когда допускаются кощунственные публичные биеннале, или какие там слова они еще используют… 

…перформансы…

Да, перформансы! И они, эти биеннале и перформансы, делают больно очень многим людям, и мне в том числе. Мне от этого даже физически больно. Жена считает, что они, художники, об этом знают. Но я не думаю, что они знают, сомневаюсь даже, задумываются ли. Они просто самовыражаются, наплевав на все вокруг. Если бы существовал внутренний, сердечный цензор, каждый шаг человека соизмерялся бы с волей Божьей и цензура не нужна была бы совсем.  

То есть государство или церковь все же должны вмешиваться?

 У государства серьезных задач и без этого полно. Запретами можно добиться только озлобления. Но на место зарвавшихся ставить надо. И у нас для этого есть достаточно радикальная организация «Союз православных граждан», которые приходят на выставки и ломают там все. И правильно делают. 

А попса у вас не вызывает негодования?

Вообще никакого. Если у артиста есть публика, он имеет право на существование. Другое дело, что поп-музы­канты по большей части заняты обслуживанием вечеринок, дней рождения и свадеб. Но так оно всегда и было. Ресторанные артисты вернулись в ресторан, в сферу обслуживания. Я к этому жанру не имею ни малейшего отношения. 

Но ведь понятия «рейтинг», «ротация» сегодня неотделимы от жизни артиста. Я знаю, вы эти слова терпеть не можете, однако и вам, наверное, приходится иметь дело с музыкальным рынком? 

Я с рынком соприкасаюсь, только когда заканчиваю альбом и продаю его издателю. Начинается тендер. Многие издатели говорят, что рынок чудовищный, ужасный и все падает, падает, падает… А между тем почему-то выстраиваются очереди на покупку нашего альбома. И здесь действует простой рыночный механизм: кто больше денег предлагает, тому мы альбом и отдаем. Это не моя задачка — как в эфире крутить песни и все прочее. Эфиры появляются, когда издателю надо продать альбом: он нанимает пиар-агентство, заставляет меня давать интервью, как вот вам сейчас. Я послушно выполняю свои обязательства. А когда альбом выходит, все забывают о моем существовании. И я опять занимаюсь музыкой. Вообще-то приблизительно так всегда и было. Даже в трудные времена мы с семьей не голодали — нас музыка кормила. 

Что же для вас главное в музыке?

Энергия. Я концерты по телевизору не могу смотреть: они мертвые все, как и театральные постановки. Поэтому в театр и на рок-концерты надо ходить. После заключительных аккордов искусство музыки растворяется в воздухе, так же как театр, чем последний для меня и ценен. Я вот кино не очень люблю… Есть, конечно, хорошие фильмы, но в восторг меня может привести только театр. 

С возрастом ощущение энергии не уходит? Или энергия — это вещь без возраста?

Если бы мне это дело надоело, уверяю вас, я перестал бы им заниматься. Мне нравится моя работа. Я тут прочитал статью о Rolling Stones. Автор анализирует это явление и приходит к выводу, что роллинги — великие мудаки. Если по поводу меня возможны всякие циничные домыслы — почему я музыкой занимаюсь, то Джаггер — богатый человек, может обходиться и без концертов. Но почему-то играет в свои шестьдесят четыре года — ему это нравится! Я из тех мудаков, которым нравится выходить на сцену. В этот момент время для меня не существует, оно растворяется.

Фотографии: Федор Савинцев для «РР»; Алексей Куденко/Коммерсант