Онлайн-журнал «Русский репортер»

Реальность все портит…

Так может ли язык изменить мир? Или мы сами меняем наш язык? Эти вопросы мы задали Максиму Кронгаузу, директору Института лингвистики РГГУ

Максим Кронгауз

Фото: Кирилл Лагутко для «РР»

Что же такое языковая картина мира и имеет ли она какое-то отношение к понятию «таинственная русская душа»?

Ну, на этот вопрос нет простого ответа. Мне кажется, что это скорее метафора, с помощью которой мы пытаемся объединить язык и неуловимое коллективное бессознательное. Связана ли языковая картина мира с «таинственной русской душой»? Конечно связана. Но она связана и с «таинственной японской душой», и с «таинственной английской душой». У каждого народа свои тайны, которые мы с помощью языка можем приоткрыть. Иногда мы видим эти тайны слегка устаревшими, ведь в языке отпечатываются фрагменты его истории.

Как это соотносится с индивидуальным мышлением?

Когда мы говорим: «Я на седьмом небе от счастья», мы разве действительно имеем в виду семь уровней неба? Наверное, нет. Каждый язык задает свой образ солнца, свой образ неба, свой образ других предметов. Но можно ли из этого делать вывод, что русские и англичане видят небо по-разному?

Каждый воспринимает мир по-своему. Но обусловлено ли это языком или какими-то культурными факторами — на это у нас ответа нет. А сами различия культур? Обусловлены они различиями в языке или наоборот? Здесь слишком много взаимо­влияний, чтобы мы могли четко разделить язык, картину мира и наше мышление и провести стрелочки: что на что влияет.

Но языковая картина мира — это наш исторический крест или она как-то меняется в зависимости от изменений в социуме?

Меняется, конечно. Но трудно сказать, что первично, а что вторично. Ну вот, наша жизнь с 1985 года изменилась необычайно — и в социально-политическом смысле, и в бытовом, и в технологическом. Совершенно очевидно, что в это же время изменился и язык. Но так же очевидно, что язык, меняясь, воздействует на нашу культуру и на нас самих. Это такой замкнутый круг: что первично — курица или яйцо?

Возьмем, к примеру, слово «правильный». Сейчас говорят: «правильный ресторан», «правильный фильм», подразумевая, что это модно и нужно непременно пойти посмотреть, что это такое. Но на самом деле это же рудимент советских времен. Тогда «правильный фильм» означало «идеологически верный». И теперь означает то же самое. Просто идеология изменилась — она теперь не коммунистическая, а такая гламурная. Но обслуживает разные идеологии — и ту и эту — одно и то же слово.

Можно ли все-таки использовать язык как средство изменения социальной реальности? 

Есть вечная идея, что мы можем поправить нашу жизнь, если поправим язык. В начале XX века существовала теория общей семантики: тогда, изменяя язык, предлагалось лечить болезни, бороться с революциями и т. д.

Я склоняюсь к тому, что, когда мы меняем язык насильственно, мы воздействуем на умы. Но это тоже насилие. Слово «товарищ» в том или ином варианте было в разных языках — и в польском, и в румынском. Но как только рассыпалась социалистическая система, все языки это слово вытолкнули. Изменения хороши, пока есть сила, которая их вдавливает в сознание. Как только эта сила исчезает, исчезают и изменения. Коллективный разум, который соответствует языку, всегда мудрее, чем конкретная власть.

Как-то наш вице-премьер Жуков сказал: «Мы сейчас будем не реформы проводить, а “изменения к лучшему”». Но очевидно, что пройдет пять лет, и эти «изменения к лучшему» наполнятся тем же содержанием, которое пугает нас в слове «реформа». Какой бы «правильный» язык мы ни придумали, жизнь его испортит, то есть сделает реальным.

А язык хранит в себе какой-то образ идеальной власти?

Что значит идеальной? «Царь-батюшка», безусловно, имеет положительную коннотацию, независимо от того, считаете ли вы себя монархистом или нет. Но если бы мы ввели это «царь-батюшка» как официальное наименование наших правителей, то скоро, возможно, оно получило бы совершенно другую оценку. Или если бы мы вместо «думы» выбрали слово «вече» или, скажем, «парламент»: через пять-десять лет мы бы и под словом «вече», и под словом «парламент» понимали совершенно одно и то же.

То есть языковая картина мира вторична по отношению к социуму?

Думаю, что да.