Онлайн-журнал «Русский репортер»

Реальное зеркало

Саша Денисова

У Мейерхольда написано: сначала был театр правдоподобия, потом реализм, потом декаданс, потом футуризм — и снова реализм. Вот потому реализм и не любят: он всегда возвращается

В Москве режиссер Лев Додин со своим реализмом по-прежнему инопланетянин. Вот прошли очередные большие гастроли его МДТ — Театра Европы, организованные Национальной театральной премией «Золотая маска». Вроде бы мы все это уже видели и знаем. И все равно удивительно.

Еще в 1996 году театральный педагог и критик Наталья Крымова писала: «Театральная Москва в последние годы знала про МДТ немногое, больше по слухам. Слухи доходили не столько из Петербурга, сколько из-за рубежа». Слава, которая ковалась не в Моск­ве, в столице всегда вызывает воп­росы. Додин построил театр-дом, а потом вывез его в Европу, где он был признан одним из лучших. Москве это было очень обидно. И ведь прославился не на экспериментах, а на неуклонном, последовательном реализме.

Кто смотрит Додина в Москве, кто покупает билеты по несколько тысяч? В золоченом кратере зала Малого театра сплошная интеллигенция. Причем не какая-то маргинальная, а вполне успешная. В норковых горжетках, муаровых блузах, с яшмовыми перстнями, в антракте закусывает коньячок осетринкой в ярко освещенном буфете.

Эта Москва смотрит на Додина расширенными от восхищения и ужаса глазами. Потому что сама давно не может позволить себе ставить спектакли, идущие по шесть-восемь часов. За эти часы неспешно разворачивается перед тобой — даже не действо, а сама жизнь. В «Братьях и сестрах» это жизнь послевоенной русской деревни, где едят хлеб из опилок, рабски поклоняются райкому, похоро­нили почти всех мужчин и все равно поют частушки. Где предают и сажают за самовольно розданный голодным крестьянам хлеб. После такой жизни как-то странно выходить в Третьяковский проезд, где за витринами сияют «бентли».

Додин настойчиво сует нас носом в Гроссмана, Абрамова, Достоевского, Зорина — вот, мол, смотрите, мы все еще живем в этой стране, несмотря на окружающий блеск гламура. В стране, где расстреливали, ссылали, стучали… В «Варшавской мелодии» влюбленные — польская студентка и русский парень — разлучены советским законом 1946 года, запретившим браки с иностранцами. Они пытаются склеить свои жизни через десять и двадцать лет, потому что, как говорил Чехов, русский человек думает, что любовь и счастье — синонимы. Но увы. Почему эта давняя история так подробно рассказана сегодня? Да потому что противостоять государству по-прежнему трудно, человек по-прежнему винтик, ничего не изменилось.

Самый страшный спектакль — «Жизнь и судьба» по Гроссману. Гонят перед тобой колонну в еврейское гетто. От комода до буфета натянута волейбольная сетка, она же колючая проволока, черта. Зэки и заключенные немецкого конц­лагеря перемешиваются с теми, кто на свободе, — в платьях, в пижамах, в шелковом белье.

Вот и зрители — в горжетках и золотых запонках, успешные, с мыслью об осетрине в буфете — сидят и думают, наверное, то же, что и я: а как бы они выжили в сталинскую эпоху? Сдрейфили бы, сподличали или погибли? По какую сторону сетки оказались бы мы сами? Все это — хорошие, полезные вопросы в наше относительно сытое время. Они отрезвляют — пусть и колют больно.

Интеллигенция любит Додина как раз за эти уколы. За то, что он ей показывает зеркало — по­смот­рите, посмотрите на себя. На свою страну. А в реальном зеркале, без искривлений, себя лучше видно. Пусть потом и будет страшно.

Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй-Акатьева