Онлайн-журнал «Русский репортер»

Ведьма

Петр Алешковский

Петр Алешковский

Фото: Алексей Майшев для «РР»

Дед Софии Геннадьевны Палтусовой, что-то напортачив в Старгороде, сбежал на юг в саратовскую глухомань. Он скосил бурьян на ничейной земле около кладбища, поставил там домик, родил в нем сына и сгинул на фронтах Гражданской. Сын его тачал сапоги и менял набойки на каблуках. Он погиб в Великую Отечественную войну в Мясном бору.

По окончании медучилища София пошла в участковую больницу и стала работать там медсестрой. Выработав стаж, перешла на должность санитарки. Мыла полы, перестилала койки, выносила судна и утки, пока руки могли их удержать. В больнице она привыкла к каше, и в старости от такой диеты сердце в ее изношенном организме одно, пожалуй, работало как часы.

В середине прошлого века, когда Чурки на недолгое время получили статус райцентра, София Геннадьевна вышла замуж. Бравый инвалид Ленька потерял за время войны семью. Под Кенигсбергом получил по навету 10 лет и был отправлен в Магадан. После бериевской амнистии, израненного на фронтах и лесо­повале, его занесло в Чурки, где он купил домик рядом с Палтусовой. В придачу к жилью новый сосед получил трофейную скрипку. Жахнув самогону, Ленька выходил вечерами на крылечко и принимался водить смычком по струнам, извлекая из инструмента вопли наподобие кошачьих страданий. Наигравшись, укладывал инструмент в кожаный футляр и провозглашал:

— Шмучок короткой, протяжные не получаются.

Геннадьевна зашла к нему однажды — собиралась просить его заколоть поросенка — и застала мужика за работой: тот колотил нашест в курятнике.

— Гусей куплю, — сурово сказал Ленька.

— Разве ж гуси на нашесте сидят?

Она пожалела его и стала Леньке женой. Вместе прожили двенадцать лет, потом открылись раны, и Леньку свезли на погост. С тех пор Палтусова ухаживала только за больными.

Утратив статус райцентра, Чурки начали угасать. Почту по весне перестали красить, со смертью последней большевички зачах палисадник у памятника Ленину, асфальт на дорогах исчез. В больнице перестали принимать роды и уничтожили рентген. В перестройку прислали одноразовых гуманитарных шприцов, когда они закончились, стали снова колоть старыми стеклянными с расшатанными кожаными поршнями.

Все девяностые больницу порывались закрыть, денег у облздрава на нее никак не находилось. И тут случай занес в чуркинскую глухомань областного министра здравоохранения. Еще с порога больницы министр начал материть главврача за ухудшение показателей по области — смертность в Чурках заметно превышала рождаемость. Тут же он и принял смелое решение сменить профиль заведения. Больницу переименовали в хоспис. Геннадьевна не выдержала, барственную грубость начальника она приняла и на свой счет.

— Вы ж только воровать мастера, о людях не думаете, верните родблок, тогда и бабы рожать начнут! — заявила она громко, сняла халат, бросила его на пол и вышла не оборачиваясь.

В новом хосписе Палтусова не проработала и дня. Забытые старики и старухи угасали в нем быстро, лекарств в хосписе не водилось и вовсе никаких. Палтусова затворилась в доме. Он прохудился, просел и покосился в сторону кладбища. В дождливые осенние дни перед сном Геннадьевна укрывалась целлофановой пленкой и ставила на грудь и в ногах глубокие тазы. Зимой мука с тазами прекращалась, печка и морозы убивали плесень. Геннадьевна никому не жаловалась. Люди знали о том, как она живет, потому только, что могильщики с кладбища заглядывали к ней выпить стакан-другой и погреться у натопленной лежанки. Глава администрации однажды проведал старуху, предложил свезти в хоспис, но Геннадьевна в ужасе замахала руками:

— Лучше сразу на погост — мужики и закопают, они обещали.

Глава администрации развел руками, надел шляпу и вышел за порог.

Геннадьевна никогда не ходила на демонстрации, в партии и в комсомоле не состояла. И в перестройку, и после она никак не проявляла своих политических пристрастий. Каково же было изумление чуркинцев, когда ночью ее застукали около памятника Ленину.

Тут надо сказать о памятнике. Изваял его сразу после революции какой-то заезжий скульптор, переплавив церковные колокола. Медный колосс следовало бы поставить на учет как памятник культуры, но в областном управлении руки до него не дошли. Трехметровый истукан в кургузом, рубленом пальто, печально смотрящий вниз, с огромной почти квадратной кепкой в странно изогнутой над головой руке, он сильно отличался от установившегося позднее канона. Скульптор был последователем античного Фидия — Ленин вышел слегка жеманным, похожим на раненую амазонку. Несколько лет назад поселковые шалопаи взяли за правило по ночам издеваться над вождем, привешивая ему между ног длинный изогнутый кабачок.

В ночь накануне урагана пожарник из каптерки, мающийся с похмелья бессонницей, засек Софию Геннадьевну с алюминиевой стремянкой и пластиковым ведерком, над которым поднимался пар. Запах зелья донесся до соглядатая — позднее он определял его как густой, травяной и тошнотворный. Ветер уже ревел в кронах тополей, тучи скакали по небу бешеным галопом. Старуха подошла к памятнику, сорвала мерзкий полусгнивший кабачок с медных чресл, установила лестницу и, забравшись на высоту лица, принялась промывать глаза и уши Ульянова губкой, макая ее в ведерко. Затем вытерла мокрые щеки и подбородок тряпкой, прижалась к статуе и что-то горячо зашептала ей на ухо. Только она ушла, как и началось ненастье, после которого месяц чинили упавшие электрические столбы.

Молва о ее поступке облетела весь поселок. Катя Лукьянова, гордившаяся купеческим происхождением, а потому руководившая чуркинскими бабами, клялась, что Геннадьевна ведьма: не стрижет волосы и ногти, не носит креста и не глядится в зеркало. Сельчане, сгноившие в обесточенных холодильниках запасы, затаили на нее зло. Мальчишки тут же отомстили колдунье — забросали окна гнилыми яйцами, а после смеха ради подожгли ее хибару. Пока гасили огонь, старуха сидела на рваном матрасе в огороде и тупо смотрела в небо. Там в клубах дыма носились безутешные ласточки, оплакивавшие сгоревших заживо птенцов. Когда огонь загасили, погорелица улеглась на матрасе, накрылась какой-то рваниной и, повернувшись лицом к сосновым посадкам за рекой Шволошью, демонстративно заснула. Катя Лукьянова рассудила трезво:

— Голодранка северная, что с нее взять! Утром очухается, сама в хоспис придет.

Вышло по-другому. Тот же пожарник божился потом, что видел, как в лунную ночь, когда нетопыри, купаясь в мертвенном свете, пожирают толкущуюся в воздухе мошкару, Геннадьевна снова забралась на лестницу и припала к медному уху вождя.

— И, чтоб мне с-сгореть, — испуганно заикался очевидец, — с-статуя-то ожила.

Ласково прижав старушку к груди, медный Ленин шагнул с пьедестала. Вырывая кирпич и кроша бетон, он поставил ногу на землю и, зашагав по улице Героев труда навстречу ветру, вышел за околицу и скрылся в посадках за рекой.

Наутро статуя как испарилась. Исчезла и София Геннадьевна. Люди решили, что Ленина выкрали залетные балахонцы: те по ночам тырили в округе металл.

Осенью грибники обнаружили в посадках кости и остатки старушечьего платья, лужайка вокруг была усыпана каплями меди, так бывает, когда орудуют газовым резаком. В кустах обнаружили забытую грабителями ленинскую кепку. Экспертиза установила, что женщину загрызли волки.

Кости захоронили рядом с Ленькой. Катя Лукьянова набрала на месте трагедии полный стакан позеленевших медных капелек, похожих на слезы, и при погребении высыпала в могилку, что за бесплатно откопали кладбищенские гробокопатели. Они же решили со­орудить памятник из медной кепки, но к тому моменту ее уже скоммуниздили. Тогда мужики покрыли крест корабельным лаком, вкопали в холмик и утрамбовали землю. Распили бутылочку-другую да и пошли по домам.