Огнем и динамитом [ 2 ]
Есть режиссеры, которые разбираются с человеческой душой, с богом. А Николай Рощин исследует зло. Как Данте, он спускается в ад и передает оттуда завораживающие корреспонденции. Его очередная премьера в московском театре «А.Р.Т.О.» — не исключение
Год назад весь премьерный спектакль
В поэме Маяковского буржуи произносили и свои монологи, и речи пролетариата. Этот прием превратил гимн в черную мессу, как превращает молитву в заклинание простая перестановка слов. Буржуазия на сцене бесновалась, а интеллигенция в зале ежилась. Нехороший ее портрет вырисовывался, буржуазненький. А потом над головами зрителей выбросили виселичные петли.
Когда я вышла на свет, в фойе, увидела, что все мои переживания записаны в одну строку — черной абракадаброй из кружочков. Стало не по себе.
От нового спектакля Рощина «Савва. Ignis Sanat» по пьесе Леонида Андреева тоже не по себе. В трактире близ монастыря не жизнь — скука, тоска. Все кривое, старое, покосившееся. И люди такие же. У трактирщика двое сыновей: один, Савва, — бомбист, другой, Тюха, постоянно пьян, беременная жена его на себе таскает.
Рощин делает такой спектакль, что царство это видишь и чувствуешь — эту покосившуюся, отдающую мертвечиной Россию. На сцене минимум средств, а точнее — один стол. Напряжение берется из воздуха.
В этом безвременье всплывает человеческая накипь: из фриков, сумасшедших и людей с идеями. Таков революционер Савва, Раскольников 1906 года разлива. У Рощина вслед за Андреевым он получается самым обаятельным на фоне хора сомнамбул и пьяниц. Думающим. Но что он думает?
Взорвать бога — чудотворную икону в монастыре. Уничтожить старое, чтобы в очистительном огне родился новый человек. Савва
Взрыв гремит, но икона цела: монахи ее заранее выносят из храма, а потом фабрикуют чудо. В результате чудо выглядит несимпатично: обман, да еще и толпы верующих бабу беременную раздавили. А бомбиста убивают сестра, брат и попы. Добренькие — злодея.
Зачем 34−летний Рощин взял эту несовременную пьесу? Что у нас общего с той Россией?
А вот что. Национальная идея у нас
И ведь известно, чем это все заканчивается, а все равно. «Едва ли поймет кто и истинный смысл вещи: как последнюю крайнюю ярость против гнусностей жизни», — писал Андреев брату. Андреев и сам был человек мятущийся. Пока был в кружке Горького, верил в революцию. Потом стал в очистительную силу войны верить — Первой мировой. Даже статьи писал агитационные.
Крайняя ярость — до сих пор наш метод диалога. Почитать хоть газеты: «В Екатеринбурге неизвестный бросил в бревенчатую стену храма Николая Чудотворца пару бутылей с зажигательной смесью. Храм выгорел полностью».
«Савва…» — не антицерковный спектакль. Он шире — о русском человеке. О том, как в его башке — от гнусностей жизни, ярости и ума — рождается зло.
В 1906 году, когда пьеса была написана, родилась моя бабушка. Ее первого мужа расстреляли, и она, опасаясь репрессий, металась по всей стране с поддельными документами. Всю жизнь прожила в страхе, а когда умер Сталин, пошла на его похороны — и ее задавили. Так же, как героиню Андреева.
Дед через несколько месяцев нашел бабушку в одной из московских больниц. Всю жизнь она носила платок. Думала, раз в платке, значит, не арестуют за дворянское происхождение.
Фото: Митя Гурин; Иллюстрация: Варвара Аляй
