Герой котельничского времени [ 3 ]
Детеныш динозавра выглядывает из скорлупы. Он только что вылупился. Он смотрит на город Котельнич Кировской области, и вид у него удивленный. С севера на юг город разлинован улицами Кирова, Маркса и Ленина, с запада на восток - Пролетарской, Октябрьской, Луначарского и Советской. Улицы серые, мокрые и безлюдные. А плакат ярко-желтый - цвета солнца, цвета безумия
Рекламный текст наплывает на змеиную головку детеныша и его скорлупу:
«Туристическое агентство “Вятские динозавры”:
— зарубежные туры;
— помощь в оформлении виз и загранпаспортов;
— отдых и лечение в России».
Динозавров здесь много. Под Котельничем, близ деревни Рвачи, располагается крупнейшее в Евразии захоронение ископаемых пермского периода, единственный аналог которого — плато Кару в Южной Африке. И хотя герб Котельнича и его официальный символ
Котельничский палеонтологический музей — один из двух имеющихся в России (первый — в Москве). Прямо у входа, в предбаннике, разложены
— Скелеты, — нежно кивает на них директор музея. — Скелеты в камне.
Директора зовут Альберт Хлюпин. У него круглое доброе лицо, чуть вздернутый нос, чуть смеющиеся глаза и чуть удивленные брови. Он похож на Шурика из «Операции Ы», только без очков. Это он собрал уникальную коллекцию местных динозавров. Это он организовал музей.
— Что с ним? — Хлюпин кивает на зеленое хвостатое существо за стеклом. Существо елозит шершавой спиной по стеклянной поверхности.
— Я его погладила, и он хочет еще. Он нуждается в ласке, — тихо, с достоинством отвечает пожилая смотрительница музея. Она похожа на миссис Хадсон из «Шерлока Холмса».
Зеленое существо поворачивается к нам мордой и оказывается игуаной.
— Его зовут Гоша, — говорит Хлюпин. — Он — живое ископаемое.
Рядом с Гошей — коробочка, на ней стихи: «Бросьте денежку, друзья! / Гоше голодать нельзя. / Также денежки нужны / Игуане на штаны, / На рубашку, на кроссовки / И на турэкипировку!!!»
В музее два экспозиционных зала, каждый размером с обычную жилую комнату. В одном выставлены ископаемые, найденные под Котельничем, в другом — их живые потомки, найденные кто где. Нильский крокодил Василиса скрючилась в раковине с мутной водой. Хлюпин рассказывает, что Василиса — москвичка, что в детстве она жила в редакции журнала «Крокодил», но потом начала кусаться, ее отдали в Московский зоопарк, зоопарковские рептилии ее не приняли, Василису унес домой добрый смотритель зоопарка, но дома ее не приняла жена смотрителя… В итоге Василиса была вручена помощнику Хлюпина как безвозмездный дар Котельничскому палеонтологическому музею. Василиса приехала в Котельнич в плацкарте, на верхней полке, обернутая во влажную простыню. Для нее давно уже куплена ванна, но ванну некуда ставить, так что покамест нильская рептилия проживает в раковине и не растет — они, рептилии, это умеют.
Помимо игуаны и крокодила в комнате экспонированы среднеазиатские черепахи, белые мышки и палочники. В кресле дремлет большая черная собака. Она не экспонирована, просто ее обижают хозяева, живущие по соседству, и она приходит в музей погрустить.
В соседней комнате — там, где окаменевшие ископаемые, — молодой экскурсовод Максим ведет экскурсию для студенток Котельничского кооперативного техникума.
— Когда жили динозавры? — строго вопрошает Максим.
— Давно.
— А точнее?
— Очень давно, — студентки смущенно хихикают.
— Двести пятьдесят миллионов лет назад они жили. — Максим суров. — Сейчас я расскажу вам про их питание. Но для начала определимся с терминами. Вот, например, человек — он хищник или травоядное?
— И то и другое, — говорит блондинистая студентка техникума.
— Правильно. И как это называется?
— Млекопитающийся? — предполагает брюнетка.
Я тихо выхожу из экскурсионного зала. Заглядываю в подсобку, где пьют чай и делают динозавровые слепки (на столе — чашки, сушки, фрагменты глиняных лап,
— Много туристов приезжает в Котельнич?
— Очень мало, — отвечает Татьяна. — Ни одного.
…Было время, «Вятские динозавры» пытались наладить внутренний туризм: возить гостей города
Маленькая проблема заключается в том, что на другом берегу реки Вятки работает Марадыковский завод по уничтожению химического оружия.
По официальным данным, на экологии Котельнича и окрестностей деятельность Марадыковского завода никак не сказывается. С внутренним туризмом, однако, не сложилось: уж в заводе ли дело или
С инфраструктурой дело и правда швах. Гостиничный номер за 400 рублей в сутки с удобствами на этаже отпугнет даже самого внутреннего туриста. Правда обед из трех блюд в столовой «Родничок» обойдется ему всего в сорок рублей, но могут смутить засаленные подносы и запахи из детских кошмаров — перетушенная капуста, подгоревшие рыба и лук, резиновая клеенка в стадии полураспада… Магазин «Подарки для вас» не заменит туристу супермаркета. Что до культурной программы — в краеведческом музее ближайшая экскурсия будет через полгода, потому что экскурсовод пока что в декрете. А кинотеатр «Родина»
В зале с ископаемыми уже другая экскурсия, внеплановая. Альберт Хлюпин ведет ее лично.
— Очень важные люди, — шепчет мне «миссис Хадсон».
— Откуда? — шепчу я.
— Гости из УВД. Нездешние. Может, кировские. Может, даже московские.
Важные люди в брюках со стрелками и серых пиджаках развлекаются молча и мрачно. С каменными лицами рассматривают скелет растительноядного аномодонта суминии (суминия была
— Канадцы предлагали за скелет этого парейазавра огромные деньги, — Хлюпин явно пытается хоть
Важные люди настороженно рассматривают гордость России, похожую на раскрошившуюся гигантскую креветку. Позади «креветки»
— У нас гораздо больше экспонатов, чем вы видите здесь, но остальные не помещаются, — говорит Хлюпин
Вопросов у них нет.
— Они уже под нами, — говорит Хлюпин.
Мы едем в деревню Рвачи. Под нами, на глубине шестидесяти метров, — они. Динозавры.
— Здесь были субтропики, — говорит Хлюпин.
За окном осенняя хмарь. Мелькают кривые лачуги, заброшенные заводы, бетонные блоки, гнилые заборы.
Дорога кончается, по крайней мере та, по которой может проехать такси. Дальше только пешком или на вездеходе. Вездехода у нас нет.
Мы бредем по деревне Рвачи, утопая по щиколотку в грязи. В деревне четыре избы. Три из них догнивают, полулежа на мокрой траве, а в одной до сих пор живут.
— Кто живет?
— Две женщины. Вдова Галина и ее мать, которую зовут Бабка. Они всегда пускают к себе палеонтологов.
Мы тоже заходим — погреться и попить чаю, прежде чем спускаться к плато. В доме только Бабка и кошка с котенком: Галина на клюкве. Она ушла в шесть утра и вернется с болота затемно с двумя ведрами ягод — за одно ведро перекупщик даст ей четыреста рублей.
Вчерашний улов клюквы разложен на полу избы на газетках. Бабка в платке, шерстяной кофте и валенках, без зубов, — кинематографичная такая бабка — вяжет носки. Свою кинематографичность она осознает: легко и охотно позирует фотографам и телевизионщикам, приезжающим делать репортажи про местных динозавров и регулярно забредающим в единственный жилой дом в Рвачах. Бабка улыбается нам беззубым ртом — она вообще веселая. Ей восемьдесят восемь лет, но она до сих пор носит воду из колодца и следит за домом. Она проживет долго, сколько захочет. Мать Бабки, Прабабка, дожила до ста трех и только тогда решила, что хватит. Она попросила протопить баньку посильнее, как она любила, надела по своему обыкновению шапку, чтобы не обжечь мочки ушей, и варежки, чтобы не обжечь пальцы, и удалилась в баню на час. Из бани Прабабку уже вынесли…
Бабка, сияя, смотрит на котенка, играющего с кошкиным хвостом.
— Ликось, эсколь отопок от велик, — изрекает она. В том смысле, что крупный какой котенок вымахал.
— Скушно мне, — Бабка смотрит в окно на лес и немного грустнеет. — Не сходишь никуды. Туды далеко… И сюды далеко…
— Кто — эти?
— Я говорю: йети. Снежные люди. Недавно целое семейство здесь видели. Самца, самку и детеныша.
— Кто видел?!
— Местные жители…
— Как же он спасается от комаров?
— У него есть свой метод. Он заходит в лес, раздевается догола и дает комарам себя искусать.
— И как, попадаются?
— Нет, — с грустью признает Хлюпин. — Не попадаются. Очень уж осторожные.
Мы стоим у обрыва. Внизу — река цвета ртути. Наверху — плотно утрамбованное оловянными тучами небо; если там и есть НЛО, при такой облачности не разглядеть… На том берегу реки густой среднерусский лес, а за лесом — завод по переработке химического оружия. На этом берегу, прямо под нами — то самое плато динозавров,
— Мы сейчас находимся на Сокольей горе, — говорит Хлюпин. — Высота этой точки — шестьдесят два метра над уровнем воды в реке. Раньше эта гора была дном древнего водоема. Сток в водоем происходил с территории Палеурала. Давайте спустимся…
Хлюпин указывает рукой на узкую скользкую тропинку, бегущую к реке по почти отвесному склону, и тут же прогулочным шагом, точно по тротуару, направляется вниз; я следую за ним на пятой точке.
— …Здесь переслаиваются отложения пустынь и водных потоков. То есть мы имеем дело с гигантским пляжем, который во время сезонных муссонных дождей затапливался
Мы идем по скользкой красной глине. Снизу пейзаж выглядит еще более марсианским, невозможным, нездешним, чем оттуда, с вершины. Соколья гора на срезе
— …Ну так вот, животные кушали и при этом тонули. Застревали в этих природных ловушках, не могли выбраться из топкой глины и оставались замурованными в ней на века… Все это повторялось сотни, тысячи раз. Болото становилось пустыней, пустыня становилась болотом, животные снова тонули… С одной стороны, животных, конечно, жалко. С другой стороны — в результате мы имеем уникальные целые скелеты, сохранившиеся благодаря отсутствию кислорода и бактерий. Состав фауны Котельничского местонахождения уникален. В науке есть даже специальный термин — «котельничское время»…
Яползу, цепляясь руками за скудную скользкую растительность и хватая ртом воздух. Это мое восхождение обратно на вершину Сокольей. Альберт Хлюпин идет впереди все тем же прогулочным шагом и, как человек вежливый, занимает меня беседою: то есть мы вроде как совершенно на равных, и я типа беру интервью, а что я при этом иду на четвереньках, так это мало ли — может, мне так удобней…
— …Очень жаль, что здесь не развит туризм. Специфика глубокой провинции заключается в том, что очень велико сопротивление среды: оставьте нас в покое, оставьте все как есть, да, мы ходим по колено в грязи, и наши предки так ходили, и предки предков ходили, и наши дети так будут ходить… На Западе невозможна ситуация, чтобы не было туризма в местах скопления динозавров. Там все поставлено очень четко. В Швейцарии обнаружили следы динозавра — через пару дней уже был конкурс проектов парка динозавров в этом месте… Динозавры — это ведь модно, это всегда аттракцион. Вот в Чикаго прямо на захоронении динозавров стоит стеклянный прозрачный музей. «Полевой музей Чикаго» называется, — Хлюпин легко взбирается на вершину горы и озирает окрестности.
— Chicago Field Museum, — говорит он вдруг с отменным оксфордским прононсом.
В звенящей тишине Рвачей такой английский звучит как язык дельфинов или послание из далекого космоса.
— Вы где учили английский, Альберт?
— А?.. В Москве. На курсах, в девяностые. Мне повезло: учитель раньше преподавал в Федеральной службе контрразведки… Потом я еще месяц провел в Австралии. Да и вообще езжу по миру — с динозаврами.
— А сами вы…
— А сам
— Парейазаврами?
— Ага, ими. Приезжал коммерческий директор
— В смысле — у людей случаются галлюцинации? — я автоматически высматриваю в указанном направлении большой серебристый шар или хотя бы тарелку, но небо пустое и серое.
— В смысле — это может быть своего рода инспекцией со стороны высших сил. Которая проводится в экологически неблагоприятных районах…
— Альберт, вы верите в инопланетян?!
— Ну, я, скажем так, увлекаюсь уфологией.
— Но как же вы сочетаете уфологию с палеонтологией? Мистику с наукой?
— К чему эти узкие разграничения? Для меня и то и другое — наука. И то и другое — загадка. Что мы знаем о динозаврах? Что мы знаем о себе? Обо всех земных творениях? О творце? Может, это не бог, а пришельцы из других миров? Динозавры и инопланетяне одинаково непознаны…
Мы снова едем по Котельничу — домой к Альберту Хлюпину, то есть в палеонтологический музей, ведь он живет там.
Известное науке «котельничское время» застыло в квадратиках советских улиц, между Кирова и Маркса, Октябрьской и Пролетарской, целое и невредимое, как динозавр в ямке с глиной. За окном проплывают «Подарки для вас», магазин «Лучик», магазин «Мясо», в котором на самом деле бильярд, магазин «Овощи», хранящий под замком свою тайну, столовая «Родничок», обгоревшая «Родина»… Мелькают лотки с ненужным, старики и старушки с палочками, тетушки с цветастыми сумками и потрепанные мужчины с бутылками. Они бредут между сувениров и тряпок, через холод и скуку, через убогость, уныние и смирение, мимо магазинов «Лучистый» и «Лучик», названных так в надежде, что навязчивый солнечный корень
Альберт Хлюпин улыбается и смотрит в окно не на это, а сквозь — как инопланетянин, как йети. Он знает, что
Мы приходим в музей на Маркса, и «миссис Хадсон» предлагает погладить игуану Гошу по спинке, потому что ему одиноко. На ощупь Гоша как сухая автомобильная шина, а когда я его глажу, он жмурится, точно кот. Он — потомок доисторических ящеров. Он любит листики, бананы и яблоки. Он нуждается в ласке.
Фотографии: Арсений Несходимов для «РР»
