Онлайн-журнал «Русский репортер»

Сука [ 2 ]

Петр Алешковский

Петр Алешковский

Фото: Алексей Майшев для «РР»

За окном лужи со снежной кашей и ветер, продирающий до костей.

Ветер — зверь, злой и мокрый, словно не из-под тучи налетел, а выполз из подземелья и не успел отряхнуться — царапает ветками по стеклу, «ширьх-ширьх», как ножиком по тарелке. Выглянешь в сумерках из натопленного помещения, и утянет ветер, пожрет, косточки не оставит.

Антонина Ивановна отложила страшную книжку. В теплой кашемировой индийской шали в мягком кресле под оранжевой лампой было так хорошо. Поставить бы Вивальди, сварить фруктового зимнего чаю с медом, с каплей коньяка, но надо отважиться выйти наружу, в тоску, на едва освещенную улицу. Надо топать по обледенелой мостовой, смот­реть, куда ногу поставить, чтоб не улететь в лужу, не сломать руку, как в прошлом году. В половине девятого девочки придут на консультацию — завтра экзамен, а к чаю ничего. Чай московский, из специального магазина, но ведь ни сушек, ни пряников, даже хлеба ни корки.

Что она такое расскажет за час, если за год не усвоили? Мамы с папами платят за образование, они и не надрываются, да и читать им, увы, неинтересно.

Недавно студентка в разговоре заявила с пафосом:

— Советский Союз развалился из-за Октябрьской революции!

Если подумать, глубоко копнула. Знала б она, когда рухнул СССР и когда была та революция… Еще и обиделась, когда спросила.

За платный курс подкидывают денег, без них на ставку в шесть тысяч и на чай не хватит. Приходится еще прирабатывать в интернет-газете. Антонина Ивановна три года ищет провинциальные сюжеты. Лакировкой не занимается и в чернуху не впадает, но выдохлась, как бы не свихнуться.

Она встала из кресла, надела дутую куртку и вязаную шапку. Полкилометра до гастронома, полкилометра назад. Плевать на ветер!

Купила в «Магните» сыру, подозрительный паштет в банке, лимон, пачку масла и пряники. С хлебом повезло: попала на вечернюю партию, только из печки. Откусила сразу, еще у окошка пекарни — не вытерпела. И глаза зажмурила, кайф! И вдруг почувствовала: смотрит кто-то, прямо в спину уставился. Неудобно, рот набит хлебом, проглотила поспешно, обернулась. Псина! Вислоухая, с седой бородкой, с примесью благородных охотничьих кровей. Ноги сухие и правильно поставленные, брюхо с набухшими сосками, сама худющая — лист фанеры, а глаза смышленые, грустные, покрытые от вожделения масляной пленкой. Антонина Ивановна тут же кирпичик белого прикупила, протянула псине. Сука взяла подарок, как младенца, бережно, только слюна предательская с губы на асфальт упала, горячая, как хлеб, но есть на виду не стала, попятилась, глаз с благодетельницы не сводя, повернулась и скрылась в темноте.

И сразу у Антонины Ивановны поднялось настроение, мигом долетела до преподавательского общежития, включила на кухне свет, поставила чайник, накрыла на стол. Скоро и девочки пришли. Умяли торт и мандарины, что сами принесли. И бутерброды с маслом и паштетом. И сыр. И чай фруктовый. И пряники. Позавидовали: у Антонины Ивановны всегда есть что-нибудь московское, вкусное, чего у других не попробуешь. Перемыли посуду, пересказали курсовые сплетни — на том консультация и закончилась, по теме экзамена вопросов не задавали, а зачем?

Антонина Ивановна проводила их, отключила плитку — на ночь боялась ее оставлять, — залезла под ватное одеяло. Долго не могла заснуть. Ворочалась, вздыхала. Потом включила ночничок, почитала Чарльза Линдли «Книгу привидений лорда Галифакса». О призрачном пассажире, о бежевой леди из Бертон-Агнес, о мальчике-слуге из Хейна. Милые английские сказки о потустороннем. Их персонажи — тени судеб, отстраненные, этакие марионетки в площадном театре — казались живее иных героев реалистической прозы. Желаемое было не отличить от действительного, вот в чем крылась их сила. Подернутые легким туманом с вересковых болот рассказы страшили и притягивали, как густой тусклый блеск полудрагоценного камня, идущий из самой глубины, словно в нем застыл чей-то печальный выдох, сгустившийся за столетия.

Проснулась Антонина Ивановна по будильнику в семь. За ночь в комнате стало холодно. Вскочила, запрыгнула под душ. Затем выпила чашку кофе, выкурила первую сигарету и побежала принимать экзамен.

Освободилась в шесть. Две девочки из двадцати что-то еще соображали, остальные молчали или лили слезы. Она давно на их слезы не покупалась. Зачем давать списки литературы для домашнего чтения, если они не читают книги.

— Фаблио — бедный испанский дворянин, родившийся в горном поместье, далеко от столицы.

Она захохотала и поставила четыре за фантазию: фаблио — жанр коротких новелл, но никак не фамилия автора. Девочка на голубом глазу сплела биографию — с таким же успехом могла б, наверное, написать и повесть в стиле фэнтези. Может, и станет еще писать, если не найдет работу. Эта хоть наглая, хоть что-то придумала.

И так — целый день, без обеда. Устала, голова заболела от голода. Побрела сдавать ведомость. Поржала с коллегами над историей бедного Фаблио. Потом — в магазин за курицей. Горячий бульон с гренками мерещился ей весь экзамен. Проголодалась как собака.

Дома сразу обнаружила: пропала индийская шаль, драгоценная, теплая, подарок близкого человека. Вот халда, наверное, оставила в аудитории.

Как же она неслась! Студенты теперь друг у друга мобильники воруют, что ж говорить о шали.

Влетела в институт. В аудитории пусто. На кафедре — тоже. Только женщина в халате моет в коридоре пол. Окликнула ее:

— Вы случайно не видели шаль, индийскую шаль в огурцах?

— Знаете, вещь дорогая, не дай бог украдут, я припрятала.

Антонина Ивановна эту уборщицу не знала. Похоже, из переселенцев — в ее речи слышался незнакомый говор, а старинный сердоликовый перстень с печаткой указывал на то, что не всю жизнь она мыла полы. Среднего росточка, плоская как доска, груди истасканные и отвисшие, перехваченный пояском халата тонкий живот, прямая линия спины, лицо худосочное, седая прядь спадает на глаза. Она походила на куклу на палке, на которую пожалели ваты. Только глаза

были прорисованы четко: глубокие, умные и грустные, они глядели пристально, словно женщина собиралась что-то спросить. Но она не спросила.

— Спасибо вам огромное! — Антонина Ивановна едва не расплакалась.

Уборщица кивнула головой, повернулась и, невесомая, уплыла в туалет к своим ведрам-щеткам. На следующий день Антонина Ивановна купила коробку конфет. Стала выспрашивать о новой уборщице: кто такая, как зовут? Завхоз института от удивления даже всплеснула руками:

— Какая новая? Никого не нанимали.

Антонина Ивановна отошла к окну. Сказать кому — решат, что начиталась Чарльза Линдли. Она глубоко вздохнула и вдруг замерла. Завороженная, боясь сглазить, стояла и смот­рела: на улице шел снег. Крупные хлопья отвесно падали на землю. Тихие стены домов, чуть подсвеченные слабенькими лампочками над подъездами, выступали из полумрака, линии стен и тротуаров казались слепленными из папье-маше — улица вдруг стала декорацией, прекрасным волшебным макетом. По пушистому девственному снегу бежала та самая сука. Бежала, не оборачиваясь.