Онлайн-журнал «Русский репортер»

Белая волчица [ 3 ]

Петр Алешковский

Фото: Алексей Майшев для «РР»

Николай Петрович Овечкин, главный бухгалтер балахонского завода по изготовлению тракторных прицепов, встал затемно и четыре часа трясся по обледенелому шоссе. Трасса местами была переметена языками снега. Он ехал аккуратно и медленно, глядел на застывшие поля и мечтал о грядущем выходном в деревенском доме, о томленной в печке баранине и о внучке, что утром залезет в кровать будить деда. В Саратов он прибыл, как и планировал, точно к открытию банка.

Николай Петрович присел в кресло у низкого стеклянного столика, чтобы внимательно проглядеть документы еще раз. Какой-то странный тип с бельмом на глазу терся рядом. Он нагло заглянул через плечо в бумаги, Овечкин прикрыл папку и посмотрел на подозрительного человека с укоризной. Наглец невозмутимо выдержал взгляд, широко зевнул и неспешным шагом направился ко входной двери. Николай Петрович немедленно о нем забыл.

Шестьсот тысяч рублей — зарплату предприятия за два месяца — главный бухгалтер положил в портфель. Запер его на замок, а ключ спрятал во внутренний карман пиджака и застегнул карман на молнию. Портфель Овечкин пристроил на правом сиденье — так, чтобы постоянно держать в поле зрения во время обратной поездки.

Проехав километр-другой, он вдруг почувствовал, что машина плохо слушается руля. Николай Петрович остановился на людной улице у бордюра, вышел из салона. Заднее левое колесо спустило, диск, похоже, зажевал резину. От досады Овечкин матюгнулся. Пришлось открывать капот, отвинчивать домкрат, доставать запаску. Когда колесо было поменяно, Николая Петровича вдруг словно ударило молнией — он рванул к салону. Но было поздно: правая дверь приоткрыта, портфель с зарплатой исчез.

Пожилой и потерянный главный бухгалтер стоял у машины, опустив голову, и плакал. Так он плакал лишь раз в жизни — семнадцать лет назад на могиле старшего брата, погибшего в Афганистане. В сердце был тот же лед, что и на похоронах, и то же физическое ощущение непоправимой катастрофы — полная телесная немощь. Кажется, дунь ветерок — и не устоять на ногах. Сколько раз слышал о барсеточниках: первый, в куртке, его «срисовал», второй подложил гвоздь.

Тут, как водится, зазвонил мобильный.

— Овечкин, как ты, везешь?

— Да, Пал Николаич, везу.

Ответил генеральному автоматически и отключился. Сел на проколотое колесо, закурил, уставился на замерзшие грязные трясущиеся руки. Затем поехал в милицию, написал заявление. Вполне, впрочем, бессмысленное — в большом городе, где нет знакомых, кто станет помогать? Генеральный все равно выколотит из него деньги или, что хуже, отдаст на съедение бандитам.

Шестьсот тысяч! Было б где — взял бы в долг. Но кризис. Овечкин ехал по городу, подсчитывал в уме: даже если продать дом в деревне и машину, расплатиться не получится.

Он вспомнил покойную бабку Анну — старая мордовка умела колдовать. Когда им с братом случалось рассадить колено, бабка промывала больное место теплой водой, что-то шептала, подняв глаза к небу, просила помощи у Белой Волчицы — покровительницы рода, и та помогала. Боль тут же уходила, а ранка за ночь затягивалась. Она заговаривала укушенных змеей, лечила астму, могла найти краденое. Когда цыгане угнали табун, колдунья точно указала, где его искать. Он горько усмехнулся: искать барсеточников в большом городе — не табун в степи найти.

Всю жизнь он жил скромно и честно — кормил семью, внуков, племянников и жену покойного брата. И вот опозорился. Знать бы, что прошептать небесам, но бабка не научила.

На выезде из города Овечкин заехал на АЗС. У бензоколонки стояли три девчонки — волосы, нещадно травленные перекисью, без шапок на морозе, зато в одинаковых беленьких турецких курточках на рыбьем меху.

— Дядь, вы через Прохорово едете? Возьмите нас, пожалуйста, — взмолилась та, что постарше.

Прохорово — железнодорожная станция, до нее от Саратова два часа езды, а денег на билет у них явно не было. Николай Петрович их пожалел.

Старшая села справа и тут же затараторила:

— Мы кассетами торгуем, ездили на фирму, сдавали выручку, новых комплектов набрали. Отличный сборник — «Шоферу в дорогу», все берут. Шансон. Высоцкий. «Блатная сотня».

— Почем такое счастье?

— Десять кассет — двести пятьдесят рублей, за двадцать можно и скидочку.

— А какой интерес?

— Пятьдесят рублей с набора, иногда и по пятьсот в неделю выходит, — гордо заявила девчонка.

— Так вы кто, менеджеры?

— Не, — сказали они хором, — мы мерчендайзеры.

Две родные сестры, одна двоюродная. Жили они в деревне, недалеко от Прохорово. До занятий в школе и после девочки ходили на станцию встречать поезда и электрички. Раз в неделю ездили в Саратов — сдать выручку и запастись товаром.

— А как же школа? Сегодня не выходной.

— Отпускают нас, мы маме помогаем.

— Маме, как же… Волосы выкрасили. На дискотеку зарабатываете?

— Отвянь, дядя, на дискаче теперь в красный красят, — морщинки в уголках глаз у старшей стали глубже, и смотрела она уже, как зверь, оценивающий расстояние до противника. — У нас на краску денег нет, понял? А перекись все круче, чем чернила.

— Серьезные, значит. Голодные?

— Бутерброды с ветчиной дома забыли.

Овечкин остановился у придорожной столовой, заставил их сесть за стол, заказал борщ, котлеты с пюре и ватрушки с чаем. Девчонки поджали губы, сидели, уставившись в тарелки, но есть не начинали.

— Не станете есть — не повезу.

Переглянулись. Старшая кивнула головой, и они накинулись на еду, как изголодавшиеся дворняжки. Дальше ехали веселей, напряжение спало. Девчонки хохотали, рассказывали наперебой, как после школы поедут в Саратов учиться на официанток.

— К еде поближе?

— А то!

Прохорово проехали, попутчицы попросили тормознуть в чистом поле. Чуть заметная в снегу тропка вела к посадкам.

— Автостопом ездить не страшно?

— По-разному, не всегда, конечно, такой дядечка попадается, что и накормит. Всего хорошего и удачи!

И они побежали, что-то весело крича на бегу. Николай Петрович отвернулся, закурил. То, с чем он сейчас столкнулся, и было настоящей нищетой, на фоне которой его беда тускнела. Но в одиночестве чувство стыда и страх навалились снова. Овечкин сник, сил не было ехать в Балахонье. Тишина в поле стояла напряженная, небо с низкими тучами, казалось, вот-вот рухнет и раздавит его и машину. Главный бухгалтер посмотрел попутчицам вслед, но их не было — три волчонка неслись друг за дружкой к посадкам. Там их поджидала большая белая волчица. Щенки подбежали к матери, затем развернулись к дороге, словно спешили показать ей при­ткнувшуюся к обочине «Ниву». Все четверо постояли с мгновение и исчезли в темных кустах.

Овечкин докурил, потянулся к пепельнице и вдруг заметил портфель, который едва выглядывал из-под правого сиденья. Он был заперт. Деньги в нем оказались целы.

Николай Петрович вышел в поле. Портфель он теперь из рук не выпускал. На снегу были хорошо видны свежие человеческие следы, но вскоре их сменили отпечатки маленьких волчьих лап. Щенки бежали след в след, как учила мать. У кустов обнаружились и ее следы, покрупнее.

Посреди скованной наледью равнины было зябко. Из-под туч налетел ветер, швырнул в лицо обжигающую, колючую крошку, но главный бухгалтер прочно стоял на ногах. Ветер взвыл и помчался к дороге, по пути зализав следы на тропинке. Новый шквал донес лай собак. Где-то за лесополосой пряталась деревня. Овечкин поднял глаза на серое февральское небо, смотрел на него долго и пристально, словно хотел пробить тучи взглядом.