Онлайн-журнал «Русский репортер»

Мы не тормоз, мы просто медленный газ

Евгений Гусятинский

Шоумен, музыкант, один из основателей группы «Секрет», актер театра и кино, ведущий передач на радио и ТВ, самый известный в России автогонщик... Николая Фоменко у нас знают все, но сегодня его не часто увидишь по телевизору, в кино и на сцене. Главным его увлечением стали автомобили. Мастер спорта по автогонкам, участник и победитель национальных и международных соревнований, недавно он создал первый российский болид под названием «Маруся» (Marussia)

Николай Фоменко

Как родился проект Marussia?

Во время квалификации в Азии я на Aston Martin’е врезался в стену безопасности, разбил левое крыло, переднюю фару и бампер. Запасных частей не было, а нам в восемь утра нужно было пройти техосмотр, чтобы в два часа начать гонку. Мой инженер взял эти поврежденные части, уехал на ближайший китайский завод, и уже через четыре часа мы получили новое крыло, оптическую накладку на фару и бампер.

Опять китайцы все сделали…

Притом что это нестандартные крылья, нестандартный вес, все из пластика. И стоило все 250 долларов! А на заводе British Aerospace, где выдувался этот Aston Martin, одно крыло стоит 5 тысяч фунтов. После этого инцидента мне и пришла мысль о производстве. Ведь высокие технологии, которые задействованы в автоспорте, достаточно быстро оказываются в руках у обычных производителей. Новые коробки передач, современная резина — все, что мы сегодня имеем в автопромышленности, пришло сюда из высшего эшелона автоспорта: именно там ведется научно-исследовательская работа, которую не могут позволить себе обычные концерны.

В 1997 году 600−й «мерседес», снабженный двенадцатью подушками безопасности, на скорости 140 км/ч лишил жизни принцессу Диану. На трассе в Сильверстоуне Михаэль Шумахер на машине из углепластика врезался в стену на скорости 326 км/ч — и сломал только палец! Но это произошло после того, как в автоспорте резко повысились требования к безопасности, — люди перестали погибать, а скорости при этом только возросли.

С другой стороны, общественный автопром по всему миру навязывает нам свою глобализацию, свои стандарты. Любой инженер сегодня скажет, что выдавливание мягкой формы из железа — это устаревшая технология XX века. Но приходится покупать эти унифицированные технологии, потому что за сто лет автопроизводства концерны вложили в них слишком много денег и расстаться с ними не представляется возможным. То же самое с бензином: в принципе, не будь мы так глобализированы, мы бы уже, наверное, могли ездить на экологическом водородном топливе. Проблема в том, что нефтяники никак не хотят отстать от автопроизводителей, хотя те и готовы отказаться от бензина.

Самый дорогой автомобиль сегодня — это Aston Martin DBS. Из железа там сделаны только пороги и части крыши, все остальное — углепластик. Стоит эта штука одиннадцать с половиной миллионов рублей. Marussia тоже из углепластика, но наша модель совершенно другая. Идея в том, что человек покупает у нас только платформу — кроссовера, внедорожника, седана, спорткара или малолитражки. Далее вы решаете, как эта машина будет выглядеть. Вам предлагают порядка двадцати вариантов дизайна. Поездив три месяца, вы говорите: «Теперь я хочу, чтобы она выглядела по-другому». Сдаете машину обратно и получаете на ее платформе новую модель.

Автомобили — главное на сегодняшний день увлечение Фоменко

Как вы относитесь к решению повысить налог на иномарки, чтобы стимулировать интерес к российским автомобилям?

За всю историю за границу было продано 14 миллионов «жигулей» — согласитесь, цифра немаленькая. Но об их дальнейшей судьбе ничего не известно. Это как с иностранными пас­портами. У нас их выдано 15 миллионов, а работают только 8. То есть мало людей пересекают границу. Да, ведущие производители — «Опель», «Фольксваген», «Тойота», «Ниссан», «Хюндай», «Хонда» — собирают у нас свои автомобили, вкладывают в это по 100–150 миллионов долларов, но это никак не связано с российским автопромом. Никто из них не говорит: «Мы купим ВАЗ». «Вольво» покупает «Ивеко», а КамАЗ не покупает никто. Что это за грузовики КамАЗ, которым запрещено двигаться по дорогам Европы? Они только в Африке продаются, и то лишь благодаря ралли «Париж — Дакар».

Вот едут два автомобиля. Один «мерседес», другой «лада». Это два одинаковых предмета. В каждый заливается бензин, после нажимают на педаль — и поехали! Принципы механики одни и те же, просто делали эти машины совершенно разные люди — с разной психологией и разными целями. «Мерседес» у немца в крови, в генах. А у нас в крови нет «жигулей», и никогда не было. Это была рос­кошь, и если твоя семья покупала «жигули», у ОБХСС тут же возникали вопросы. Эти страхи и сомнения до сих пор где-то глубоко в нас сидят. Я не пессимист. Это просто констатация факта. Мы прекрасно умеем жить, вертеться. Но все-таки — зимняя страна, которая не имеет ни одного знаменитого горнолыжника?.. При этом у нас полно людей, которые на многое способны. А атомные бомбы, условно говоря, все еще изобретаем на коленках — между возникновением идеи и ее реализацией по-прежнему пропасть. Поэтому я и говорю, что русские — это такое абстрактное существование.

То, о чем вы говорите, — наша национальная черта?

Знаете, есть такой тип людей, которым не надо много тренироваться: они поработали-поработали, потом бросили, а потом — раз! — и рекорд мира показали. Другие, наоборот, все время бьют в одну точку и много-много работают. Мы относимся к первому типу, как мне кажется. А сегодня для достижения цели важно не расслабляться.

То есть большой забег мы не выдерживаем?

Конечно. Cегодня можно остановить любого двадцатилетнего и выяснить, что он не знает, кто его дедушка. А кто сейчас задумывается о будущем своих внуков? В советское время любили переворачивать историю с ног на голову. А сейчас она просто забывается. Я вчера включил телевизор — там обсуждали, должно ли государство поощрять информаторов и стукачей. Нравственно ли доносить? И все это со скандалом. Кто-то сказал: «Вы что, забыли про 37−й год?» Совершенно ясно ведь, что в нашей стране это в любом случае превратится в катастрофу. Даже в Штатах сколько перегибов в этой системе!

Сосед, который каждую неделю к тебе приходит на барбекю, может позвонить по телефону, после чего к тебе придет полиция и скажет: «Ваш ребенок уехал на роликах без шлема. Если такое повторится, мы вас лишим родительских прав».

Но там эта система реально работает.

Я бы в этой передаче рассказал следующую историю. Еду как-то в Москве по Ленинградскому проспекту, дорога пустая. Передо мной на скорости 140 км/ч гонят пьяные граждане с открытыми окнами, из которых вываливаются бутылки. Через пять минут будет пост ДПС. Я набираю 911, представляюсь, сообщаю номер и марку машины, говорю, что они едут прямо к ДПС и что они однозначно находятся в клиническом состоянии. «Сейчас-сейчас, мы сообщим». И что вы думаете? Они преспокойно проезжают ДПС, куда никто не позвонил, и со свистом уходят на МКАД. Это чистая уголовщина.

Другая история. На съезде с Ленинградки на МКАД стоит основательно помятый «Лексус» — сработавшая подушка безопасности, выбитые стекла… Внутри неподвижный водитель. Мой спортивный опыт подсказывает, что в таких случаях нельзя ничего трогать, — специальные люди из МЧС этим должны заниматься. Я позвонил в 911, там сказали: «Сейчас будем». Москва пустая, 11 часов ночи. Вновь оказавшись на этом месте через полчаса, я увидел, что никто туда не приехал. Вот так работает система. И что изменится, если мы начнем стучать друг на друга? Разве что коррупция усилится.

Ситуация, конечно же, непростая, но выход все-таки в действии. Если бы не кризис, если бы стабильность продолжилась, года через два мы бы до того разжирели, что не смогли бы уже почесать себе левое ухо, — нас можно было бы голыми руками взять! Сейчас очень важно дело делать.

Квартет «Секрет» был одной из самых популярных групп 80-х и начала 90-х (Ленинград, 1986 год)

Но у очень многих способных людей не хватает на это сил: обстоятельства все-таки не самые благоприятные.

А они никогда не были благоприятными. Наше время вообще скоротечно. Я вот думал о своих дедушках и бабушках, прадедушках и прабабушках — они жили чуть более длинными фазами. Прабабушки жили от революции до революции: глобальные изменения происходили раз в 20–30 лет. Бабушки и дедушки жили уже 20−летиями, 15−летиями. Родители — десятилетиями. А мы теперь живем этапами по четыре года, даже меньше. Смотрите, какая разница между шестидесятниками и теми, кто двигал в 70−е! Шестидесятые — это рок-н-ролл, «Битлз», стиляги. Семидесятые — БАМ, 80−е — перестройка, 90−е — революция. Это все разные люди. Нет единой формации, а скорость изменений только увеличивается.

И люди при этом не становятся более практичными.

Потому что наши поколения никак не связаны. У нас же все с  чистого листа. По себе знаю, я ведь нередко именно так и решаю: «Да черт с ним! Начнем заново, с пустого места». Как у хирурга: «Не получилось? Давайте сюда другого!» Хотя, конечно, мне интересно доводить проект до результата. Так было с автоспортом, или с телевидением, или, скажем, с рок-н-роллом, или вот со строительством машин — пришла идея в голову, засела там, меня завело, и пошло-поехало…

Кино, телевидение, музыка — для вас это уже пройденные этапы?

Во многом да. Все это уже было. Это как к первой жене возвращаться. Знаем — плавали. Помню, в детстве я думал, что готов быть комсомольцем, — дайте мне только играть рок-н-ролл, ходить в джинсах и покупать пластинки. Мне кажется, что мое поколение до сих пор живет с этим миро­ощущением. Вот нам дали джинсы и электрогитару — а остального-то нет! И эта модель… она ошибочна. Ставку нужно делать прежде всего на человека, а мы не делаем, потому что боимся доверять этому человеку: вы ему дали закон, а он тут же взял и все украл, потому что нашел дырку в законе.

Вместе с Викторией Исаковой в спектакле «Саранча» на сцене театра им. А. С. Пушкина

Что-то начинается, что-то заканчивается — важно это ощущение? Многие живут с чувством, что всегда будет одно и то же, и это угнетает.

Нет, скорее есть ощущение, что у каждого из нас завтра все кончится. Придешь в магазин за какой-нибудь вещью, а ее там не будет. На моей памяти такое столько раз случалось… И сейчас это происходит. Потому как кризис.

Вы многое сделали в 90−е. Сейчас говорят, что это время упущено, что мы реально им не воспользовались, про­играли. Вы согласны с этим?

Да мы ничего не упустили и не проиграли. Мы вовсе не тормоз, мы просто медленный газ. (Смеется.) Мое поколение — это все-таки советские люди, кем бы мы ни были: ленинградцами, прозападниками… Все равно мы из СССР. Но появится другое поколение, не западное, не советское — просто российское. А сейчас мы все еще боимся поднятия железного занавеса — он ведь до конца так и не был поднят, на мой взгляд. Есть это странное опасение, что мы попадем в какую-то кабалу. Хотя история показывает обратное. В кабалу мы попадали скорее тогда, когда отгораживались. Я четыре года работал в немецкой команде и два года — в английской. Когда вы там находитесь, у вас вообще все меняется. К примеру, на работе нужно быть в девять утра — а приходишь в восемь. Тебе не надо в восемь, но ты приходишь, потому что они все там уже с половины седьмого. У них другая стать в этом смысле, и ты сам начинаешь шевелиться по-другому.

Вас сейчас можно увидеть на театральной сцене?

Да, хотя и редко — много эксплуатировать свой организм не надо. Если ты затратно работаешь, то это максимум два, ну три спектакля в месяц. В театре все по-другому: это единственное честное пространство. Другой вопрос, что сегодня театр уже не воздействует на публику так, как раньше, когда многими он воспринимался как глоток свободы. В 70−е люди приходили туда, чтобы увидеть второй, третий, четвертый планы. Это было сродни умению жить в Советском Союзе — проскальзывать, владеть подтекстом. Даже в спектакле про Ленина во МХАТе умудрялись каким-то образом сыграть нечто другое, на что и ломилась публика. Сегодня можно говорить напрямую, поэтому на людей сейчас намного проще воздействовать.

Например, мы сейчас на Рен-ТВ делаем русскую версию британской Top Gear — программы довольно продвинутой, с тонким юмором. Три английских продюсера пишут сценарии, тексты. Мы их немного упрощаем, чтобы адаптировать к российскому менталитету. Мы ведь все-таки не англичане, у нас нет такой автомобильной истории. И вот открыл я вчера интернет, смотрю отзывы зрителей и читаю приблизительно такой текст: «Вот этот Фоменко, тоже мне гонщик, с пятого раза поставил машину в гаражное положение!»

А был еще такой эпизод: друг за другом в коробки на машинах летели — такой каскадерский трюк. И я хуже всех прыгал — на самую короткую дистанцию… И вот комментарий: «Да как он мог, он же гонщик! Да он фуфло, а не гонщик, только посмотрите на него!» И это обсуждают люди, которые смотрят программу Top Gear. Им даже в голову не приходит, что это сценарий, придуманный шесть месяцев назад англичанами, и там написано: «Фоменко проигрывает во всех автомобильных трюках». То есть это — специально.

Или еще: выходим из «Сатирикона» после премьеры «Гамлета» Роберта Стуруа с Константином Райкиным. И тут я слышу, как кто-то говорит: «Смотри, Гамлет пошел». Это восприятие первого плана — оно сейчас везде. Поэтому воздействовать на публику, обмануть ее очень легко. Ее сейчас все время пытаются веселить, но, мне кажется, люди как раз хотят тратить свои эмоции.

Фоменко — из тех редких шоуменов, по которым всегда видно, что они умнее, чем то, что они делают

Но весь тот юмор, которым нас пытаются веселить, как раз блокирует выход эмоций, притупляет.

Еду сегодня в машине, по радио ведущие разыгрывают гэг: «Михалыч, — говорит мужик, — меня укусила змея». И я уже знаю, какой будет третья фраза, какой седьмая, каков будет конец. Как будут этот змеиный яд отсасывать и откуда. Укладывать асфальт всегда проще, чем вышивать гладью. Мне не хочется смотреть детектив, в котором на втором кадре становится ясно, кто убийца. Вот «Красота по-американски», «Игры разума», «Чтец», «Дорога перемен» — все это мейнстрим, а не какой-нибудь продвинутый арт. Но это человеческое, эмоциональное, высокого накала кино! А у нас если героя бьют мордой об стол, то обязательно все должно расплющиться, нужно все договорить до конца. Возьмите моих любимых Коэнов — они ничего не договаривают: и так ясно, что там полилась кровь. Я это понял, прочувствовал, и мне не надо это показывать.

С настоящим юмором дело обстоит так же?

Да. Вообще юмор — это смех над стандартной ситуацией, абсурдной и нелепой. Но общество наше абсолютно разрозненно, и у каждого свое представление о норме. Говорят, у нас есть средний класс. Но один средний класс живет в таунхаусе, а другой — на Рублевке. Это абсолютно разные люди, которые никак между собой не пересекаются, и они не могут шутить вместе. А раньше они шутили вместе с удовольствием, потому что все получали 110 рублей и жили на одну зарплату. Сегодня этой общей системы нет — соответственно, нет и шуток на эту тему. Смеются над гастарбайтерами, таджиками. Мне кажется, это настолько сиюминутно, что забывается тут же.

Сейчас все измеряется рейтингом. И вам ответят, что у этих передач рейтинг огромный.

Но публику при желании можно развернуть в любую сторону. В 50−е из радиоприемников лилась классическая музыка — больше ничего. И в любой деревне Первый концерт Чайковского узнавали с ходу. А какой популярный человек был Ван Клиберн!

А по-настоящему демократичный юмор у нас есть?

Скорее юмор из телевизора делает публику развязной. Но развязность — это ведь не свобода. Вы понимаете, я не кладу ноги на стол не потому, что нельзя, а потому, что это будет неприятно другим. У нас все еще нет понятия privacy, представлений о нарушении этой зоны, даже перевода этого слова нет. Поэтому телевизионный юмор идет на ура.

Есть ли у нас юмористы, которые «вышивают гладью»?

Я могу сказать, что мне нравится. Программа «6 кадров» (выходит на СТС. — «РР») — это, конечно, не эталон, но ребята двигаются в правильном направлении. Есть очень хорошие места в «Женской лиге» (выходит на ТНТ. — «РР»). Там актеры настоящие, без дураков.

Какого рода у них шутки?

Приходит человек в аптеку и спрашивает: «У вас есть презервативы?» — «Да, конечно». — «Можно мне один?» — «Вы знаете, у нас по одному не продают, у нас в упаковках только по три». — «Но мне нужен один!» — «Я вас понимаю, но сделать ничего не могу — купите целую упаковку, три штучки». — «Сейчас, одну минуту». Набирает мобильный телефон: «Алло, Света, я сегодня не приду». Такой юмор мне нравится. «Света, я сегодня не приду» — то есть на три раза его не хватит.

Существует ли специфический русский юмор? Или его законы везде одинаковы?

Конечно одинаковы. По своей тонкости и игровому потенциалу русский юмор похож на английский. Интеллектуально это очень близкие вещи. Просто у них так шутит большинство людей. Там больше игры во взгляде на окружающее пространство. Но для этого нужно располагать огромным жизненным опытом. Владеть множеством актерских приемов — чтобы каждую секунду попадать в точку. Потому что на любое сиюминутное событие можно отреагировать тысячей разных способов. Но у одного этих способов два, а у другого — тысяча. В этом разница между хорошим и плохим юмористом.

Вы как-то проводили в Москве фестиваль стэнд-апа. Почему этот жанр у нас не прижился?

Нашим стэнд-апом была кухонная культура.

В смысле анекдоты?

Анекдоты и вообще очень ироничный подход к жизни. То, что было свойственно Ленинграду 70−х–80−х. Американцы ходили в клубы, а мы сидели на кухнях. И наш анекдотический юмор тоже был на высоте.

А где он сейчас?

Мне кажется, анекдот тем и хорош, что он не публичен. Анекдот всегда рассыпается в массе, это камерное искусство. Вообще настоящий юмор всегда рождается в болоте, как и произошло у нас в 70−е. А в начале 90−х впервые было не до юмора. Потому что стреляли, автобусы переворачивали, Ельцина на танк поднимали. Чего тогда только не было! Начались нулевые, стало поспокойнее, нам сделали стабильность — и вновь стали появляться анекдоты. Правда, среди них очень много переделанных анекдотов брежневских времен. Как это ни странно…

Фотографии: Алексей Майшев для «РР»; ИТАР-ТАСС