Искусство нелюбви

Михаил Рабинович поделиться:
22 апреля 2009, №15 (94)
размер текста: aaa

Искусство нелюбви

Мила целовалась долго, умело перекрывая Кузенкову возможность дышать и носом, и ртом, так что он задыхался вдвое сильнее, чем требовала обстановка. Народу в тамбуре не было. Руки Кузенков держал правильно. За окнами мелькали столбы и деревья.

Они вошли в лес. Было еще прохладно, по­этому Мила сняла куртку, дала ее нести Кузенкову. Он и так нес уже два мешочка: с едой — Милин и свой — с газетами и едой. Кроме того, у Милы была сумочка с косметикой. Они беседовали о живописи и неотвратимо продвигались вглубь леса. Легкие облака застыли в напряженном ожидании, не смея прикоснуться к деревьям. Народу вокруг не было. Руки Кузенков держал правильно.

Они оживленно беседовали. Кузенков хрип­лым голосом вставлял односложные слова. Потом Мила замолчала.

Кузенков некстати вспомнил о своем преподавателе Федоре Валентиновиче. Он вел историю КПСС — самый сложный предмет на первом курсе. Федор Валентинович был не только практиком, но и теоретиком этой науки. В частности, на основании изучения множества документов, встреч с ветеранами, анализа географического местоположения зданий царского правительства и ретроспективного прогноза погоды — на основании всего этого Федор

Валентинович сделал очень важный вывод.

Оказывается, когда терпеть прогнивший режим не было уже никаких сил, Государственная дума не решалась найти партию, которая могла взять власть в свои руки. Один меньшевик или эсер так и сказал с трибуны, сверкая оч­ками: «Нет такой партии, которая бы могла…» Но в этот момент (как считалось до открытия Федора Валентиновича) Владимир Ильич крикнул в ответ: «Есть такая партия!»

На самом же деле, как доказал Федор Валентинович, Владимир Ильич крикнул только «Есть!», потом, медленно, с достоинством поднявшись с места, опять крикнул: «Есть!» И наконец в полной и благоговейной тишине стоя крикнул: «Есть такая партия!» После этого Владимир Ильич сел. Затем повернулся, пояснил эсерке или даже большевичке с утраченной фамилией: «…которая бы могла…».

Федору Валентиновичу удалось доказать всю эту последовательность действий вождя (крикнул — встал — крикнул — сел — повернулся — прошептал) очень убедительно. Правда, для диссертации он оставил только «крикнул — встал — крикнул — сел», на всякий случай.

— Федор Валентинович действительно любит свою работу, — вслух сказал Кузенков.

При этих словах Мила вдруг остановилась. С деревьев вяло свисали ветки, заметил Кузенков. «Так больше нельзя, — сказал он. — Возникла революционная ситуация — верхи не могут, низы не хотят».



Мила покачала головой из стороны в сторону, смущенно улыбнулась. Тогда Кузенков по­ложил ей руки на плечи и стал пригибать к земле. Сумочка с косметикой соскользнула на траву. Мешки с едой и газетами тоже оказались на земле.

— Люблю, — хотел прошептать Кузенков.

— Глупый, — прошептала Мила, — глупый…

И вдруг ее глаза раскрылись.

— Слушай, а где моя куртка? — спросила она совсем другим, испуганным тоном.

Кузенков все еще улыбался.

— Куртка, ты же ее нес… Японская.

Кузенков огляделся. Куртки действительно не было. Мила обиженно молчала.

Кузенков сорвал травинку, пощекотал Милино лицо. Мила эту травинку выхватила, с силой кинула в него.

— Не больно, — сказал Кузенков.

— Японская, — сказала Мила, вздохнула, протянула Кузенкову руку: — Пойдем поищем.

Росы на траве не было.

— Не представляю, как я ее мог выронить, — сказал Кузенков, потому что молчать было тяжело.

Облака по-прежнему бесполезно, неподвижно висели над деревьями.

— Ты помнишь дорожку, по которой мы шли?

— Мы будем ориентироваться по облакам, — сказал Кузенков.

Мила вздохнула, и до самого поезда они искали куртку молча.

— Я тебе подарю новую, — сказал Кузенков. — Лучше, чем эта. Больше.

— Разве она была мне мала? — рассердилась Мила. — Не такая уж я и большая.

И добавила ехидно:



— Если выше тебя, то это еще не значит, что большая.

Кузенков понял, что теперь он тоже имеет право обидеться и, следовательно, его вина из-за куртки не будет такой страшной… а может быть, исчезнет совсем.

— Пошли в вагон, — сказала Мила. — Покушаем. Мешки ты не потерял… Не драться же с тобой здесь, в тамбуре.

— Слушай, — сказал Кузенков, открывая дверь, — а Федор Валентинович выдал на прошлой лекции: «В годы гражданской войны русская нация боролась между собой».

Мила хмыкнула.

Настроение у Кузенкова стало улучшаться.

Деревьев за окном уже не было, появились первые дома. Над ними возвышался строительный кран, который медленно поднимал свою мощную стрелу.

Бригада номер пять

Руслан Хамитов в помещении военной кафедры, прямо у телеграфного аппарата Т2, сделал Людочке предложение. При этом он взял ее за ногу повыше колена. Потом еще выше. Потом еще. Предложение было нескромным.

Людочка не шевелилась.

Немного объясняло ситуацию, что это происходило не на лекции, а во время практических занятий и в непросматриваемом углу аудитории, но все же…

— Так ведь не делают, — неуверенно сказала Людочка.

— Славика и Генки нету, я сейчас один…

— Говорят, что у тебя жена, — сказала Людочка.

— Да, — согласился Руслан, — но она в Уфе. И я ее давно уже не видел.

— Но ты никогда не говорил, что я тебе нравлюсь.

— Нравишься, нравишься, — недовольно сказал Руслан. Его руки уже были на телеграфном аппарате.

— Как успехи, товарищи студенты? — спросил Николай Нефедович.

— Мы работаем в заданном вами направлении, — ответил Руслан, и Николай Нефедович больше ничего не стал спрашивать, а убрал свои руки с Людочкиных плеч — случайное прикосновение.

Людочка жила не в общежитии, а дома, с матерью, и считалась девушкой порядочной, хотя и разведенной.

— Перед этим мы можем пойти в ресторан, — сказал Руслан. — И еще… Ну, я тебе дам двадцать пять рублей, если захочешь.

— Ты что, ненормальный? — спросила Людочка.

— Не бойся, нормальный, — ответил Руслан. — Тебе понравится.

Вернулась Света Корсунская, села рядом с Людочкой. Каждая бригада состояла из четырех человек. Четвертый — Витя Степанов, комсомольский деятель. Он и сейчас был на собрании в райкоме, задерживался. Ничего, ему можно. Придет к концу занятий, бросит как ни в чем не бывало: «Привет, девочки! Привет, Саша!»



Людочка сидела задумчивая и грустная. Телеграфный аппарат Т2 застрекотал.

— Бригада номер пять, я так понимаю, закончила, — сказал Николай Нефедович и опять остановился возле Людочки.

— Да, — сказал Руслан, и Николай Нефедович прошел дальше, к бригаде номер шесть.

Руслан вел себя в общежитии замкнуто. Много занимался, курил в одиночку, собирал марки с животными. А напивался редко, по праздникам, после чего становился злым и обязательно устраивал драку. За это ему и прощали все остальное.

В перерыве Руслан и Света вышли на улицу. Светины толстые очки блестели на солнце.

— Чего ты здесь делаешь? — сказал Руслан. — Сидела бы давно на берегу Средиземного моря…

— Я тут родилась, — сказала Света. Ее круглое, в прыщиках лицо было напряжено.

— Тебя даже от военной кафедры не освободили.

— Я недостаточно плохо вижу.

— А я вижу, — сказал Руслан, — вон наш красавец идет.

— Привет, Светка! Привет, Саша!

Витя Степанов, как всегда, улыбался. Только во время выступлений он серьезен. Однажды на торжественном собрании, посвященном Восьмому марта, Витя читал стихи. Дошел до середины и замолчал, забыл слова. Никак не мог вспомнить и не выдержал, прошептал в микрофон: «У, блядь…»

Стихотворение называлось «Любовь».

— Давай обратно, — сказал Руслан. — Осталось пять минут.

Света послушно пошла за ним. Жаль, что на военной кафедре такие короткие перерывы.

А следующее занятие там только через неделю. И в обед Руслан вышел на улицу с Людочкой.

— Почему он всегда называет меня Сашей, сволочь, — сказал Руслан. — Я Хамитов, Руслан, понятно?..

— Руслан, — повторила Людочка, — Руслан… С тебя тридцать рублей, забыл, да?

Cтудент Волоконников

Женщина рассказывала Волоконникову о своем муже, и выходило, что муж нехорош, хотя умен, красив и любит мыть посуду, а Волоконников стеснялся говорить о своих делах, особенно когда они с этой женщиной целовались вдали от всех, но не защищенные почти.

Все что угодно могло случиться, и почти всем этим рисковала женщина, а с Волоконникова что возьмешь?

Иногда она злилась на него, и это так странно и восхитительно было, — до этого он ни над кем не имел такой власти, а женщина — выше, чем он, но слабая и размягченная, — сердилась на него, но не уходила и ждала, — а он медлил.

Только один раз он пришел к ней домой — и сразу заметил, что грязной посуды нет. Все вымыто, везде чисто и кактус на окошке. Кактус тоже поливал муж.

Она и про кактус сказала Волоконникову, и про своих бывших — не про всех, наверное, но Волоконников запомнил. Интересно, это у любой женщины такая глупая привычка рассказывать о том, что было важным, и предавать?

Волоконников сказал только про последний Новый год и про то, как он однажды ночевал в общежитии до двух часов, — а главное-то не рассказал. Больше он не был у нее, у них.

Женщина, случалось, говорила ему, что им не следует встречаться, и Волоконников молчал, а она обижалась на него опять. Впервые он чувствовал себя таким сильным. В Новый год, на даче, все смеялись над ним, — это-то он ей рассказал, и она тоже рассмеялась, но по-другому, и обняла его, прижала к себе.

Потом он понимал, что она владела им полностью: он слишком много думал о ней, говорил, просил — вдруг она бывала занята. Ему становилось неловко, стыдно. Еще и муж этот, чистая посуда.

Все кончалось. Волоконников даже удивлялся, как медленно, но постоянно он забывает ее и как ему от этого становится легче. Вдруг она звонила, они встречались черт знает где, далеко, прятались, как дети, толкались, она обижалась на него, если он случайно делал ей больно, он был таким маленьким, и он был целым миром для нее — так она ему говорила, и ему казалось, что у него всю жизнь будет так прекрасно — не с ней, так с другой. Но интересно, как она разговаривает с мужем, что ему говорит, когда они лежат рядом. Вообще, у них семейные заботы. Если двое живут вместе, близко, то им необходимо разговаривать.

Женщина исчезала. Ему казалось, они знакомы всю жизнь, всю его жизнь, — а сколько прошло? — всего месяца три. В Новый год он ее еще не знал, как глупо все тогда было, не сравнить. Но те ребята не такие уж плохие. Женщина исчезала. Волоконников учился хорошо. Вдруг она позвонила, сказала, что болел муж. Он ей не мог звонить, так они договаривались. Волоконников знал, где мог бы ее встретить, но надо было далеко ехать, к тому же никакой уверенности, что он найдет ее, не было. Она улетела с мужем в санаторий на две недели, потом Волоконникова послали на практику.

Осенью она сказала ему, что беременна от мужа. Какой срок, спросил Волоконников. Она рассмеялась. Муж, муж, ты здесь ни при чем. Волоконников, когда она ему позвонила, был один. Он по звонку догадался, что это она, но он и на другие звонки думал, что это она, — пока не снимал трубку.

Встретился он с ней через два года — случайно, на улице. Она была с мужем и ребенком. Она познакомила, назвала два мужских имени. Мужчины пожали друг другу руки. Муж действительно был красив.

— Малыш очаровательный, — сказал Волоконников, и все рассмеялись. Даже малыш смеялся.

Вдруг это мой сын, подумал Волоконников. Она же часто врала, я знаю. Он решил проверить потом, когда они расстанутся, вспомнить числа, подсчитать, потом. Он смотрел на нее, стараясь запомнить ее всю. Я люблю тебя, сказал он ей молча, и она кивнула, поняла. Раньше он не говорил ей о любви.

Корягин

У нее сложные взаимоотношения с мужем.

— А у кого простые? — говорит Корягин.

Она звонит ему, когда отношения особенно запутываются — как вокруг шеи старая трух­лявая веревка, — и говорит правильные вещи о жизни: «Надо ценить то, что есть» или «С годами начинаешь понимать», а иногда плачет.

Корягин вспоминает ее трехлетней давности мужа — ничто так не объединяет, как совместное осуждение.

— Что о нем говорить, — она успокаивается. — Как я могла столько времени прожить с сыном бывшей свекрови? Она его съела, понимаешь, съела…

Потом объективности и точности ради добавляет: «Съела в переносном смысле».

Нынешний муж — другое дело. «Поэтому и бывает больно, когда близкий человек — понимаешь? понимаешь? — не понимает, не понимает».

Корягин не знает, что ответить: понимает? Не понимает?

Случается, она долго не звонит, и Корягин знает, что у нее период равноденствия, как она это называет, все хорошо: муж играет с дочкой — с дочкой того, сына бывшей свекрови, на плите подгорает забытое ею мясо, телевизор включен без звука, очередная плата за новую машину отправлена, а перед сном они смеются как маленькие, толкаются, хихикают — как маленькие, хотя он намного старше ее и обременен старыми связями, мыслями, детьми…

— Не бывают дети старыми, — говорит Корягин. — Он же должен, он же человек такой…

Это она позвонила опять: отчуждение, злые дневные разговоры и даже злые ночные — что делать? Она все понимает и всех понимает, но и ее должен кто-то понять.

Корягин, вот кто.

Когда она злится на мужа (злится — делая этим шаг к примирению, может, неосознанно, ведь злятся на своих, а остальной весь мир — ненавидят или не замечают), когда она злится, то говорит Корягину о его небритой щеке — помнишь?

Помнишь — не помнишь.

До ее дома два часа езды. Был совсем невыносимый период, когда ей казалось, что все кончено, все-все, и она не просто одна, а хуже — и без себя даже, потеряла себя; и через два часа Корягин был у нее, не успев побриться и сменить рубашку.

— Запихивать на четвертый этаж коробки — это тяжело, я понимаю, но, во-первых, я ведь помогала — в меру своих сил, конечно, я-то женщина все же (женщина, соглашался Корягин), во-вторых, кто ж знал, что лифт сломается, что лифт починят сразу же после того, как он… мы, мы — мы ведь еще вместе — как мы все перенесем. Это у него только повод, зацепка, толчок — чтобы сразу в сторону или в себя, в себе закрыться…

«Она любит его, — говорит Корягин (она не слышит), — это не так часто встречается».

Она плачет. Корягин успокаивает, уважает себя. Она редко плачет. Корягин редко чувствует к себе уважение.

— Не воспользовался моментом, славный Корягин, — шепчет она ему по телефону в ожидании очередного короткого периода равноденствия.

Теперь он так высоко в ее глазах, что может и воспользоваться. Но это усложнит ей жизнь, да и он, Корягин, будет уже не так высоко, будет совсем обыкновенным.

Опять пауза, затишье, зализывание ран, заботы, завтраки, глаза загораются, все «за» — но есть и «против»: противная старая его дочка, противные тетки на работе, шахматист-сосед напротив…

Корягин снимает трубку, слушает для разминки о муже предыдущем, увядшем без нее, хоть оно, увядание, пока и не всем заметно, мало кому заметно еще, о муже предыдущем: когда она была беременной и перегорела лампочка (у них были высокие потолки), она полезла на потолок разбираться, а он стоял внизу и при-дер-жи-вал, видите ли, лестницу, у него с детства боязнь, видите ли, высоты, с детства ему это внушали, дергали за ниточки как сом­намбулку, а потом вообще, как булку, съели.

Корягин уже знает, что съели в переносном смысле.

После разминки — ах! — прыжок: близкий же человек уехал на новой машине, не объяснив, — и ни слуху от него вот уже четыре часа, что делать?

Если она долго не звонит, то Корягин радуется за нее, как бы забывает о ней, злится… Злится?

Она почти о нем не спрашивает.

— Как дела?

— Женился на дочери президента нашей фирмы, растратил казенные деньги, иду в тюрьму, сухариков теперь не могу достать.

Она не понимает, не слышит. Плачет — о своем.

— Понимаешь, Корягин, дело не в том, чего у нас нет, а в том, как мы довольствуемся тем, чего у нас нет. То есть что есть.

— Пришел возраст мудрых мыслей, — не выдерживает Корягин, — а мудрых мыслей самих-то и нет.

Она не слышит. Это хорошо.

Так будет всегда — пока не кончится, конечно.

Она вдруг пропадает надолго; жизнь — со всех сторон — продолжается.

Почему-то Корягин звонит ей сам. Подходит муж, радуется Корягину.

— Как дела?

— Сейчас дам ей трубку.

Она уже у телефона — важная, загадочная, довольная.

— Как дела?

— На ваш вопрос мы попросили ответить представителя Госдепартамента, — шутит.

Корягин злится на нее, любуется издалека, смеется:

— «Хм», — прокомментировал представитель Госдепартамента.

Фото: из личного архива М. Рабиновича; иллюстрации: Варвара Аляй

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться

Родился в 1959 году в Ленинграде. С 1991 года живет в Нью-Йорке. Публиковался в печатных изданиях четырех стран: от «Нового русского слова» до одесского «Фонтана», от «Слово/Word» до «Независимой газеты». Участник десятка прозаических и поэтических альманахов, изданных по обе стороны океана. Победитель интернет-конкурса «Русская Америка» (в рамках «Тенет-2002»). Вышла книга рассказов «Далеко от меня» и сборник стихов «В свете неясных событий». «Искусство нелюбви» — цикл миниатюр о человеческих отношениях, в которых любовь — не­уместная, невозможная — играет главную роль. Рабинович пишет об этой любви-нелюбви с грустной иронией, и от этого его герои, на самом деле глубоко несчастные, становятся похожи на нас, обыкновенных людей, в жизни которых все нормально и ничего особенного не происходит. Вот разве что в любви не везет

Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение