Мозги, которые не утекли

Пять молодых ученых — о науке, деньгах и вере в бога

Почему они не уехали, а если уезжали, то вернулись в Россию? Не потому, что не котируются: успешные российские молодые ученые — это люди, которым вполне по зубам критерии западной науки; у них публикации в ведущих мировых журналах, они умеют получать западные гранты, справляются и с запутанной российской системой финансирования науки. Зарплата исследователя в России — сейчас уже вопрос не критичный: она меньше, чем на Западе, но для убежденных ученых приемлема. Критичный вопрос — исследовательская свобода, возможность заниматься достаточно крупным делом, широкими и амбициозными темами. Конкуренцию «за мозги» мы можем выиграть, только не боясь открывать для молодых, то есть наиболее активных ученых существенно более ответственные исследовательские и организационные позиции, чем у их ровесников в западных университетах

Ольга Андреева / фото Оля Иванова поделиться:
13 мая 2009, №17-18 (96-97)
размер текста: aaa

Свет в корзинке

Кто. Лада Пунтус.

Откуда. Родилась в 1974 году. Окончила Кустанайский госуниверситет по специальности «микроэлектроника и физика полупроводников», затем поступила в аспирантуру Института радиотехники и электроники РАН, где в 2002 году получила степень кандидата физико-математических наук. С 2006-го — старший научный сотрудник лаборатории молекулярной наноэлектроники Института радиотехники и электроники РАН. В 2008 году стала лауреатом национальной стипендии «Л’Ореаль» — ЮНЕСКО для молодых женщин-ученых.

Cтрогая узкая юбка, строгий свитер, строгая прическа. Серьезное лицо. И занимается Лада вещами серьезными — новыми люминесцентными материалами на основе редкоземельных элементов. Мои дикие и беспомощные вопросы о том, что такое редкие земли и какова природа люминесценции, очевидно, ставят Ладу в тупик. 

— Нет, я так не умею, — довольно резко обрывает Лада. — Я вам пытаюсь объяснять так, как люди на кухне разговаривают, но так нельзя. Я под этим не подпишусь. Не думаю, что вы пишете статью о природе люминесценции. Если это интересно, почитайте учебники.

Перспектива изучать вопрос по учебникам меня пугает. Результат обоюдной пытки вкратце таков. Существуют редко встречающиеся в природе элементы: лантан, европий, неодим, тербий — в общем, лантаноиды. В соединении с органическими молекулами они приобретают способность светиться. Экраны ТВ, дисплеи мобильников — это все они.

Создаются такие соединения сложно, долго и во многом методом тыка. Химики «приделывают» к редкоземельному элементу какой-либо органический хвост, после чего несут получившееся нечто физикам. Те в свою очередь должны определить физические свойства этого нечто и решить, на что оно сгодится и сгодится ли вообще. Лада как раз такой физик.

— В чем главный драйв?

— Вообще что-то понять — это всегда большое удовольствие. Моя гениальность в том, что я могу из серии экспериментов — а сейчас уже часто и без них — описать свойства любой такой системы. У меня был проект, где нужно было описать фотофизические свойства одного очень сложного вещества. Предполагалось, что оно будет очень ярким, а в реальности получилось, что нет. Почему? Где свет потерялся? Было проведено более 500 экспериментов. Все эти 500 спектров нужно было положить себе в голову. Получилась очень интересная вещь. Молекула этого вещества выглядит примерно как корзинка. Так вот, удалось доказать, что металл, который, собственно, и светит, при определенных условиях занимает позицию внутри корзинки — и тогда свет теряется. А если он сел снаружи, тогда система работает более эффективно.

— Все это нужно было держать в голове?

— Это было в Швейцарии. Совершенно идеальная ситуация. Я могла задействовать все возможные методы и при этом не имела никаких бытовых, денежных — вообще любых сложностей. Когда у тебя весь мозг принадлежит науке, можно выложиться на полную. Это был кайф! Я ложилась спать с этой корзинкой в голове и вставала тоже с корзинкой.

— Как вы оказались в Швейцарии?

— Я тогда кандидатскую защитила. Это в общем у всех получается. А дальше нужно понять, что ты можешь. Останешься ты узким специалистом в своей области или пойдешь дальше в ширину, глубину, научишься генерить идею полностью. В этот момент лучше оставить свою лабораторию и поехать поработать в другие места. Проверить себя. И вот после защиты меня пригласил один швейцарский профессор.

Лада как раз из тех, кто хочет в ширину и глубину. В свои 34 она руководитель группы и давно уже научилась генерить идеи. Цена свободы довольно высока. Самой создать проект — значит написать заявку на грант, получить деньги, набрать сотрудников, обеспечить процесс технически. Если принять меру творческого вложения, достигнутую Ладой в Швейцарии, за 100%, то сейчас эта мера сократилась до 10%. Остальные 90 — чистый менеджмент. И это еще хорошо.

— Насколько полезна грантовая система?

— А как жить без грантов? — вопросом отвечает Лада. — Разницы между фундаментальными и прикладными задачами по большому счету не существует. Это всегда исследование. Всегда есть вероятность получить неожиданный результат.

— Какая у вас зарплата?

— Это не обсуждается.

Лада явно не тот человек, который будет жаловаться на бедность. Со смехом рассказывает, как ее ненаучные друзья спрашивают, зачем ей вообще платить деньги. Ведь она получает безмерный кайф от того, что делает. Но в чем природа этого драйва? В том, чтобы чувствовать себя отличницей, хорошо решающей задачки, или в античной радости от создания целостной картины мира?

— Мы ничего не утратили по сравнению с греками, — говорит Лада. — При поступлении в аспирантуру мы все должны сдать кандидатский минимум по философии. Нигде больше такого нет. Мы просто обязаны иметь ясное представление о мире. Если ты будешь совсем узкий, ты вообще мало что сможешь придумать. Особенно сейчас, когда произошла такая смесь химии, физики, биологии. Все узкие уже давно отпали.

Я хочу задать вопрос о боге и с опаской смотрю на эту железную женщину. Какой бог может жить в люминесцентных материалах, которым она предана без оглядки? И все-таки.

— Вы верите в бога?

— Разумеется, — совершенно спокойно отвечает Лада.

Лада буддистка. А что такого? Все как положено: строгое вегетарианство в течение последних восьми лет, медитации, практики концентрации и абстрагирования. Попробуйте удержать в голове одновременно 500 результатов спектрального анализа. Если вы атеист, у вас вряд ли получится.

Привить роботам чувство юмора

Кто. Артемий Котов

Откуда. Родился в 1976 году в Москве. В 1998-м окончил факультет теоретической и прикладной лингвистики РГГУ, в 2003-м защитил диссертацию на тему «Механизмы речевого воздействия в публицистических текстах СМИ». Сейчас работает старшим преподавателем кафедры русского языка Института лингвистики РГГУ

Только не смейтесь, пожалуйста. Перед вами серьезная научная работа, рассчитанная именно на то, чтобы вы засмеялись.

Понимаете, если толстый серый человечек (будем называть его Серый) встретится с зеленым толстым человечком (назовем его Зеленый) около негорящего уличного фонаря, то между ними произойдет примерно такой разговор:

Серый. Наша мэрия как этот фонарный столб — такая же прямолинейная.

Зеленый. И если на нее не нажать, то свет не включит.

Серый. Да, метко подмечено.

А теперь, не обижайтесь, конечно, но Серый — это собственно вы, а рефлексирующий Зеленый — ваш маленький друг, домашний робот, полотер или посудомойка, часть «умного дома», где все операции автоматизированы. Задача — превратить наш контакт с пылесосами и стиральными машинами в настоящее общение.

— Во всех фантастических фильмах, — с радостным азартом объясняет автор проекта Артемий Котов, — роботы вначале выглядят очень прямолинейными, а к концу у них появляется чувство юмора. В этом мы ощущаем человечность. Ведь, в сущности, наша мечта — сконструировать себе друга.

Самого Артемия, ужасно смешливого кандидата наук из РГГУ, демонстрирующего мне разноцветных человечков, это все, кажется, забавляет до крайности. Они разговаривают!

— В перспективе мы хотим сделать робота, которого можно было бы оскорблять — и он бы оскорблялся! То же самое и с похвалой, комплиментом, анекдотом. Нужно только аккуратно исследовать бытовую эмоциональную речь и понять ее алгоритмы.

Аккуратно исследовать — значит собрать километры записей повседневных разговоров, потом все тщательно расшифровать, потом проанализировать с лингвистической точки зрения. Затем надо понять, почему фраза про мэрию вызывает смех, какое базовое знание о реальности требуется, чтобы мы засмеялись.

Ну а потом нужно попытаться сконструировать речевые алгоритмы, которые позволят роботу быть остроумным, нахальным, любезным, грустным. Задача непростая. Прислушайтесь к нашей болтовне в офисных коридорах. Ну как это можно алгоритмизировать?

Пока разноцветные человечки живут исключительно в компьютере. Вот на экране Зеленый неловко взбирается на холмик и падает. Из кривого ротика выдуваются пузыри реплик, совершенно ругательных.

— Вот видите, этот агент пытается запрыгнуть на холмик — у него не получается. Сначала он ругает Серого: «Ты меня чуть не угробил, урод! Смотреть надо, куда прыгать заставляешь». Он очень нервный, видите.

Артемий показывает, как управлять внутренним миром виртуальных персонажей:

— Вот этими кнопочками мы можем регулировать его состояние. Вот так он становится депрессивным и начинает ругать, наоборот, себя…

Несколько нажатий клавиш — и изо рта Зеленого выдуваются уже глубоко покаянные пузыри.

— Мы бы хотели, чтобы вот этот персонаж был по характеру чуть-чуть агрессивный. Если человек демонстрирует негативные высказывания, то он становится нам ближе, сокращает коммуникативную дистанцию.

— А может быть, он свободолюбец и борец за права человека?

Я втягиваюсь в процесс оживления человечков и начинаю чувствовать себя немножко Творцом, прикидывающим, каков будет Адам по характеру — простоватым забиякой или тихим интеллектуалом. Склоняюсь в сторону забияки. Кажется, именно такие и были нужны. Съел бы интеллектуал Евино яблоко? Да никогда!

Свою задачу Артемий видит в создании наиболее достоверной модели поведения. В перспективе вы сможете прийти в «Электронный рай» и попросить продавца упаковать вам «вот того вежливого» или «нет, лучше вот этого нахального».

— В зависимости от нашего состояния мы по-разному воспринимаем объекты окружающего мира, — вдохновенно продолжает Артемий. — Вот мы сейчас стукнем Зеленого. (Серый на рисунке дает ему пинка.) Если Зеленый находится в сильном возбуждении, он начинает кричать: «Ты меня мог так убить! Ты, козел…» Ой, это не для диктофона. Но дальше, смотрите, Зеленый начинает понимать, что на него обратили внимание, и этому радуется. Вот он говорит: «Я самое незаменимое существо. Приятно быть в центре событий». И вот он уже пришел в себя и начинает мириться: «Ничего страшного, я понимаю, что ты не специально. В следующий раз будь аккуратней».

— Вы не пробовали писать прозу? Ведь ваш главный критерий — подлинность.

— Мне это не так интересно, — Артемий равнодушно пожимает плечами. — Да, писатели, как и мы, занимаются наблюдением каких-то закономерностей. Но они выстраивают сценарий романа, а наш агент не знает, какое событие случится в следующий момент, он должен вести себя как в реальном мире, где нет сценария.

Все это навязчиво напоминает мне историю, которую я уже где-то слышала: глина,  творение, дух.

— А вы в бога верите?

— Не скажу, — смеется Артемий.

Решаю зайти с другой стороны:

— Каков размер вашей зарплаты?

— Где-то 15 тысяч, — Артемий уже не смеется.

Ему 32 года, и своей темой он занимается больше 10 лет. Начинал с мотивационных приемов СМИ. Насчитал около 500. Но и в СМИ не так интересно. Там все целенаправленно и агрессивно. Артемию хочется, чтобы мы просто разговаривали друг с другом. По-человечески.

— Как бы вы хотели, чтобы вас оценили? Существует ли какой-то гамбургский счет, помимо грантов?

— Ну, гранты — это совсем не гамбургский счет. Кому дают, а кому не дают — это к работе отношения не имеет. Как и коммерческий успех. Для меня, если вы посмотрели на этих агентов, узнали в них что-то естественное и улыбнулись, это и есть достижение.

Я чувствую себя Серым человечком, которому хочется сказать: да, неплохо подмечено.

Почему яблоко сладкое

Кто. Роман Романов.

Откуда. Родился в 1981 году в Чебоксарах. В 2002-м окончил биологический факультет Нижегородского государственного университета (бакалавриат), в 2004-м — Пущинский государственный университет (магистра­тура). В том же году поступил в аспирантуру Института биофизики клетки РАН в Пущино. В 2007 году защитил кандидатскую. Сейчас работает старшим научным сотрудником лаборатории молекулярной физиологии клетки ИБК РАН. 2008–2009-й — премия Фонда содействия отечест­венной науке в номинации «Кандидаты наук РАН», 2008-й — получатель гранта президента РФ для поддержки молодых российских ученых.

— Знаете, мне один профессор сказал: «Если можешь не заниматься наукой, не занимайся. Все равно ничего не получится». Я потом многим друзьям это говорил, и всем очень понравилось. Действительно, если можете — ну не надо заниматься! Можно сказать, невыгодно.

Роман Романов, несмотря на возраст (27 лет), человек серьезный и основательный. Борода, усы, из клиновидного выреза джемпера виднеется неброский галстук. Над галстуком и бородой парит добродушная детская улыбка. Так мог бы выглядеть школьный преподаватель — воплощенная добродетель.

— Я сам из Чебоксар. Учился в Нижнем Новгороде, — честно повествует Роман. — Мы в Пущино вчетвером приехали — с намерением через несколько лет уехать за рубеж. Не за деньгами, а для того чтобы делать науку. Из четверых уехали двое.

— Не жалеете, что остались?

— Нет. Совсем. Хотя понятно, что мы им во многом уступаем, например в материальной базе. Чтобы мне нужные реактивы пришли, я должен за полгода все просчитать, составить финансовый план, заказать. Да я за полгода еще не знаю, какой эксперимент буду ставить! Мой друг на Западе через два дня получает нужный реактив. Но наука — это не только материальное обеспечение, но и генерация идей. Поэтому я и не уехал. Здесь с идеями все хорошо.

Что такое Пущино, где остался Роман? В 60-х годах на волне хрущевской оттепели вместе с кукурузными полями в стране начали прорастать академгородки. Сначала академия кормила и поила, строила жилье, обеспечивала научный процесс, а потом… Начиная с 90-х образ жизни молодого ученого в подобных городках напоминает скорее роман Островского «Как закалялась сталь», нежели пресловутые «Девять дней одного года».

В Пущино сейчас девять институтов плюс радиоастрономическая обсерватория и всего одно общежитие квартирного типа. Молодые специалисты вроде Романова приезжают сюда, начинают работать, обзаводятся семьей, ребенком и обнаруживают страшную правду: жить-то негде.

— Ну и представьте себе, — детская улыбка Романа невольно сменяется страдальческим выражением, — нам всем предстоит цыганский образ жизни на съемных квартирах. И перспектив никаких. Вот поэтому люди и уезжают. Надеются заработать на квартиру и вернуться. Но сейчас и это стало почти невозможно. Поэтому и уезжать стали меньше.

Спрашиваю о зарплате и с удовольствием вижу, как к Роману возвращается добродушное выражение. Зарплата в этом году потрясающая — под 40 тысяч. В прошлом было 12. Система надбавок работает. У него подряд вышло несколько статей в журналах с хорошим рейтингом. Результат налицо. Но для того чтобы лафа продолжалась и дальше, нельзя, как выражается Роман, «сбавлять обороты». Все-таки он кормилец: жена — биолог из Краснодара, совсем недавно родился ребенок.

Но все это — лирика. Мы стоим у негабаритного нагромождения шкафов и шкафчиков. Это рабочее место Романа. Когда он распахивает передо мной двери таинственного агрегата, я понимаю, что единственный знакомый мне предмет внутри — икона Спасителя.

— Я занимаюсь сенсорной рецепцией: зрение, слух, обоняние и вкус. Сейчас исследую вкус. Задача чисто фундаментальная, никакой прикладухи. Вот представьте, что вы едите яблоко. Как мозг узнает, что оно сладкое? Сначала на мембрану вкусовой клетки, расположенной на языке, приходит сигнал — вкусовая молекула. Она внутрь проникнуть не может, но стоит ей сесть на мембрану, как внутри клетки начинает происходить возмущение, и она выделяет нейромедиатор, который в свою очередь возбуждает нерв, идущий к мозгу.

В 2005 году в журнале Science появилась статья американских исследователей о том, что главный вкусовой нейромедиатор — это АТФ, основной энергоноситель клетки. Пущинская группа профессора Станислава Колесникова, в которой работает Романов, пришла к такому же выводу, опоздав с открытием совсем чуть-чуть.

Но факт нейромедиаторной функции АТФ сам по себе ничего не объясняет. Романов протестировал более тысячи вкусовых клеток. Оказалось, что они по своим электрофизиологическим свойствам четко делятся на три группы.

— Можно довольно точно определить, за какое вкусовое ощущение данная клетка ответственна. Выяснилось, что те клетки, которые распознают горькое, сладкое и «умами» — этот вкус выделили японцы, а позже с ними согласились и европейцы, — действительно выбрасывают АТФ в ответ на деполяризацию. Но у каждого типа этот механизм свой.

Я чувствую, что сейчас меня ждет подробный биохимический рассказ со множеством непонятных терминов, поэтому перехожу к более абстрактным вопросам.

— А вы в бога верите? — спрашиваю я, вспоминая икону Спасителя на рабочем столе Романова.

— Да, конечно, — Роман добродушно улыбается. — Большинство моих друзей из науки — и здесь, и на Западе — не то что верят, а весьма воцерковленные православные люди. Я в этом не вижу никакой проблемы. Почему научные деятели не могу верить, если Ломоносов и Ньютон были глубоко верующими людьми? В конце концов, это же христиане первыми сказали, что мир познаваем и познавать его нужно.

— Правду говорят, что вы в рок-группе играете?

— Да, на клавишных. У нас группа есть небольшая. Еще я в хоре пою.

— А вам это зачем?

— Помогает жить, — Роман печально смотрит на тусклый весенний пейзаж за окном. — Здесь так бледненько, серенько. А музыка… Это же помогает.

Караси, щуки и амиотрофический склероз

Кто. Лев Брылев

Откуда. Родился в 1982 году в Москве. В 2004 году окончил факультет фундаментальной медицины МГУ им. М. В. Ломоносова. Сейчас аспирант Научного центра неврологии РАМН и научный сотрудник Института высшей нервной деятельности и нейрофизиологии РАН. Тема диссертационной работы — «Роль белков клеточного цикла и протеолитических ферментов в патогенезе бокового амиотрофического склероза»

Допустим, в водоеме вдруг пропали караси. Вопрос на сообразительность: куда они делись? Допустим, их съели щуки. Но как это доказать?

Караси и щуки — всего лишь метафоры, которыми Лев Брылев пытается объяснить мне смысл своей научной работы. Караси — это нервные клетки, а щуки — некий неизвестный фермент, их убивающий. Рыбаку отловить щуку в пруду куда легче, чем биохимику вот этот самый фермент-убийцу.

Особенно если учесть, что и пруд — всего лишь метафора. Речь идет о спинномозговой жидкости пациентов с диаг­нозом «боковой амиотрофический склероз», тяжелым и на сегодняшний день неизлечимым нейродегенеративным заболеванием.

Природа его до сих пор непонятна. Причина тоже. Просто однажды человек замечает, что руки и ноги плохо его слушаются. Так начинается медленная гибель нейронов, отвечающих за движение. Медленная — понятие относительное. Как говорит Лев, для человека, который год назад катался на горных лыжах, а теперь прикован к инвалидной коляске, это очень быстро — как удар молнии. Медики не могут не только вылечить, но даже хоть как-то затормозить фатальное течение заболевания. Любое исследование в этой области может привести к результатам, которых мучительно ждут десятки тысяч пациентов во всем мире.

— Понимаете, мы почти вообще ничего не знаем. Информация собирается по крупицам. Что вызывает эту болезнь, каковы ее механизмы? Даже точный диагноз мы пока можем поставить только на очень поздних стадиях заболевания, — говорит Лев. — Вот сейчас мы пытаемся найти маркеры, по которым можно было бы на ранних стадиях эту болезнь диагностировать. Если найдем, то, может быть, станут понятны механизмы, на которые нужно воздействовать, чтобы лечить.

Льву Брылеву 26 лет. Это совсем молодой человек с печальным и серьезным лицом. По образованию он врач и сейчас в качестве аспиранта ведет пациентов в клинике. Но как вылечить неизлечимых? Лев уверен, что надо найти ключ от запертой двери и наконец научиться эту дверь открывать.

— Если я хочу научиться помогать этим людям, я должен что-то сделать сам, — говорит он. — С помощью множества других людей, конечно, но тем не менее.

Проблема отечественной, а вполне вероятно, и мировой медицины состоит в ограниченности зоны ответственности. Врач отвечает за конкретного пациента, но не за природу заболевания. За это, предположительно, отвечает наука. Но наука имеет дело только с умозрительной логикой, почти не взаимодействуя с пациентом. Получается странный парадокс: заболевание существует отдельно от пациента, а врач — отдельно от науки.

— Что такое современный врач? — риторически вопрошает Лев. — Это очень строгая иерархия. Стратегии лечения строго предписаны. Никакого собственного мнения врачу не полагается, пока вдруг ты профессором не станешь. Существует четкий набор обязанностей, и люди даже не пытаются вникнуть в суть заболевания. Для тех, кто хочет сам определять свое будущее и принимать решения, медицина сейчас не самый лучший выбор. Мой случай довольно редкий.

— Так кто же вы — врач или биохимик? После защиты диссертации перед вами встанет выбор?

— Нет, — Лев спокойно пожимает плечами, — я врач. Как бы мне хорошо ни было в лаборатории, никакого прорыва в биохимии я не совершу. Я должен только максимально использовать возможность соединить медицину с научными подходами к решению этих проблем. Это то, чего медицине остро не хватает. Врачи очень часто просто не могут правильно сформулировать исследователю вопрос, поставить биохимику задачу. А плодотворность исследования очень часто зависит от того, может ли кто-то говорить на обоих языках.

Умение говорить одновременно на языке науки и медицины не дается даром. График работы у Льва примерно такой: с раннего утра до 2–3 часов дня он врач в клинике и ведет пациентов, с 3–4 часов дня и до полуночи он биохимик в лаборатории на другом конце Москвы.

По существующему законодательству аспирант не имеет права на ставку ни в больнице, ни в лаборатории. И хотя обязанности аспиранта в клинике полностью соответст­вуют врачебным (пациенты, дежурства и так далее), получать он будет только стипендию в размере 2 тыс. рублей. И в больнице, и в лаборатории катастрофичность такого положения дел отлично понимают и стараются помочь грантами, совмещениями и прочим.

Благодаря такой поддержке Лев сейчас получает около 20 тысяч и, как он утверждает, отлично себя чувствует.

Я задаю вопрос для собственного научного исследования:

— Верите ли вы в бога? Вообще понятие бога противоречит научному познанию?

— Знаете, я сейчас как раз об этом много думаю и читаю, — говорит Лев тихо. — Трудно представить себе вот это состояние Вселенной или внутреннее устройство человека без существования некой организующей направляющей силы. Это слишком прекрасно, понимаете. Я думаю, естественнонаучный подход ни в каком противоречии с религией не стоит. То, во что люди верят, и то, что они знают, это две неотъемлемые стороны человеческого бытия.

Я думаю, это многое объясняет. Иначе как верить в исцеление неисцелимых? Одного диплома о высшем медицинском образовании тут, пожалуй, недостаточно.

Эта прекрасная поджелудочная железа

Кто. Евгений Ачкасов.

Откуда. Родился в 1974 году в Москве. В 1997-м окончил Московскую медицинскую академию им. И. М. Сеченова. Сейчас доцент кафедры госпитальной хирургии № 1 лечебного факультета ММА им. Сеченова, доктор медицинских наук. В 2008 году стал лауреатом премии президента РФ в области науки и инноваций для молодых ученых.

Телефон зазвонил сразу, не успели мы как следует усесться за столик в кофейне: «Да, да, помню, конечно. Как вы?.. Ага, ага. Очень за вас рад. Спасибо, спасибо». Евгению Ачкасову звонил бывший пациент. Благодарил.

А я-то хотела начать с того, зачем люди идут в медицину…

— Человек с одной только социальной мотивацией в науку и медицину не пойдет, — уточняет Ачкасов. — Ему проще бензоколонку купить или в шоу-бизнес податься. А наука — это всегда творчество. Тут должно быть бешеное желание что-то новое сделать. Вот чтобы остаться, нужны условия. А чтобы туда прийти, никаких условий не нужно. Только страсть.

Евгений страсть унаследовал от мамы — врача. От папы, мастера спорта, чемпиона СССР по гребле на каноэ, досталась страсть номер два — спорт. К моменту поступления в Медицинскую академию имени Сеченова Евгений был уже чемпионом Москвы по бегу на коньках. Спортом серьезно занимался вплоть до 4-го курса. Занимался бы и дальше, но началась перестройка, и главный каток с искусственным льдом на Водном стадионе закрыли.

— Что такое хороший врач?

— Можно я не буду говорить, что он должен хорошо знать свое дело? — вежливо интересуется Евгений. — А если серьезно, то это такой человек, который вызывает положительные эмоции у пациента. Знаете, примерно четверть больных к врачам попадает не столько из-за заболевания, сколько от беспокойства: мне там что-то недолечили, ко мне невнимательно отнеслись. Надо человека успокоить, заставить поверить, что им занимаются и пропасть не дадут. Во-вторых, хороший врач никогда не тянет одеяло на себя. Он должен быть готов даже отказаться от лечения пациента, если будет понимать, что другой врач сделает это лучше. Не надо лечить желчнокаменную болезнь у терапевта. Можно, конечно, но хороший терапевт направит к хирургу, и тот вылечит лучше. А вот язву желудка не надо лечить у хирурга. Хороший хирург направит такого пациента к терапевту-гастроэнтерологу. Когда врач готов ко всему на благо больного — вот это классно.

Я уже открываю рот, чтобы спросить о том, какое впечатление на больных производит сам Евгений, но у него снова звонит телефон.

— Извините, пожалуйста, это срочно, — виновато говорит Евгений и убегает из кафе прямо на улицу: там не мешает музыка.

Оказалось, звонил министр легкой промышленности одной из бывших советских республик. Дело не в том, что министр, а в том, что звонил он из кабинета собственного лечащего врача проконсультироваться о необходимости операции. Консультация заняла минут пятнадцать.

Наконец Евгений возвращается.

— Простите, никак нельзя было отказать. Там у них целый консилиум, люди ждали.

Но мне уже и так все понятно про отношения с пациентами. Переходим к науке. Накануне нашей встречи я нашла текст его докторской диссертации и честно попыталась вникнуть. Увы, для этого надо закончить сначала мединститут, потом субординатуру, потом ординатуру, потом отработать лет десять в клинике. Я с ужасом приступаю к расспросам о предмете научного интереса Евгения — великой и прекрасной поджелудочной железе.

— Ну, тогда нам надо еще пару блюд заказать, — оптимистично объявляет Евгений, — потому что поджелудочная железа до сих пор таит в себе столько загадок и столько тайн, что…

Он зовет официанта. Я чувствую, как внутри меня гордо шевелится вышеназванный орган.

Формальным результатом работы Евгения стали четыре патента на изобретения: три — на новые методики лечения, один — на новый метод диагностики. Методики касаются в основном одного из самых тяжелых осложнений острого панкреатита — кисты поджелудочной железы.

— Люди от этого мучаются, у них сильные боли. Надо видеть этих больных, которые слоняются из одной больницы в другую. И далеко не в каждом хирургическом отделении их возьмут — на поджелудочной железе все операции очень сложны.

Евгений разработал методику, которая позволяет избавиться от кисты без большой операции — при помощи особого рода пункций с одновременным подавлением секреции железы. Это что-то вроде медицинской революции: 59% больных с подобным диагнозом теперь могут обойтись без операции.

— Это не значит, что этим надо увлекаться, — Евгений торопится сбавить пафос. — Наш подход только до какого-то момента эффективен. А то еще напишете, что вот чудо-доктор появился — один укол и все.

Еще одна его разработка касается ситуации, когда киста сообщается с протоком поджелудочной железы. Тут пункции неэффективны и операция все-таки требуется. Сейчас эту проблему обычно решают за счет соединения кисты с кишкой, выключая фрагмент кишки из пассажа пищи. Вместо пищи по этому фрагменту кишечника начинает течь сок поджелудочной железы. Евгений придумал способ избавления от кисты, сохраняя и поджелудочную железу, и кишечник в целости.

— Мы принципиальные сторонники органосохраняющих операций, — говорит Евгений. — В хирургии любят изменять анатомию: вот, мы сейчас исправим, починим. А нет! Природа так создала человека, что мы можем только ухудшить этот проект своими фантазиями. Надо учиться помогать так, чтобы как можно меньше изменять придуманное природой.

Моя поджелудочная железа совершенно успокоилась. В лице доктора Ачкасова она обрела друга.

— А вы в бога верите? — спрашиваю я.

Евгений ужасно смущен:

— Ну, это вопрос личный, не для прессы. Да, я крещеный православный христианин.

Задаю еще один вопрос из разряда личных:

— Ваша зарплата?

— Моя зарплата — 20 тысяч рублей, — разводит руками Евгений. — Это оклад доцента, доктора медицинских наук. Ну, конечно, бывают платные больные и платные консультации. Но это редко.

Я открываю рот, чтобы уточнить, но тут снова звонит телефон. Опять консультация. И опять совершенно бесплатно.

Фотографии: Оля Иванова для «РР»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Елена Чернова 20 мая 2009
Да, меня тоже порадовало, что в этой подборочке ученых не оказалось ни одного материалиста :) Хотя в какого бога может верить буддист - тоже вопрос любопытный. Возможно, г-жа Андреева просто поняла "как очень хотелось". Ну не апеллирует буддизм к богам! А по поводу "атеист вряд ли бы мог удержать в голове..." Интересно, что бы сказал на это академик Гинзбург :)
Соня Бессон 19 мая 2009
Не совсем понятно, с какой целью написана статья. Про молодых учёных (хотя по тётеньке на заглавной фотографии и не скажешь, что она молодая) и их проблемы? Мол, маленькая зарплата, а всё равно остаются? Да мало ли причин у человека оставаться в родной стране. И при чём тут вера в бога? И заявления типа "атеист вряд ли мог бы удержать в голове 500 результатов спектрального анализа"? Такое чувство, что автор статьи спросила о том, что лично её волнует :) Мне кажется, про учёных статьи нужно писать людям, близким к науке. Иначе получается нечто бессвязное и малоинтересное.

Кто. Евгений Ачкасов

Откуда. Родился в 1974 году в Москве. В 1997-м окончил Московскую медицинскую академию им. И. М. Сеченова. Сейчас доцент кафедры госпитальной хирургии № 1 лечебного факультета ММА им. Сеченова, доктор медицинских наук. В 2008 году стал лауреатом премии президента РФ в области науки и инноваций для молодых ученых

Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение