Онлайн-журнал «Русский репортер»

7 вопросов Владимиру Клименко, климатологу

Алексей Торгашев

3 июня по Центральной России пронесся ураган. В результате — значительные разрушения, десятки пострадавших, десятки тысяч оставшихся без электричества, есть жертвы… В последнее время сообщений о погодных катаклизмах становится все больше, и публика привычно связывает это либо с глобальным потеплением, либо с побочными эффектами развития цивилизации, либо с тем и другим одновременно

Владимир Клименко

Фото: Алексей Майшев для «РР»

1. После такого же шквала в 98−м году столица была завалена сломанными деревьями и рекламными щитами. В России теперь ураганы — обычное явление, как в каком-нибудь Канзасе?

У нас любят употреблять термины, значение которых не очень представляют. Ураганом может считаться ветер со скоростью от 35 метров в секунду. В Москве такие ветра не фиксируются, и в средней полосе России ураганов практически не бывает. По международной терминологии то, что мы видели, — это сильный ветер меньше 30 метров в секунду, а не ураган. Кстати, в 98−м году максимальная зафиксированная скорость ветра не превышала 21 метра в секунду. Ветра такой силы дуют каждый день, допустим, на побережье чилийской Патагонии. Просто наш город не был готов к столь сильному ветру, и можно представить, что будет, если вдруг здесь случится настоящий ураган. А это в принципе возможно, ведь раз в сто лет и незаряженное ружье стреляет.

2. Есть ли какая-то связь между ростом экстремальных погодных событий и глобальным потеплением?

По-видимому, нет. Более того, история климата за последние сотни и тысячи лет ясно показывает, что при глобальном потеплении число экстремальных событий должно уменьшаться, а не возрастать.

3. Подтверждается ли это наблюдениями за те последние 100 лет, когда идет глобальное потепление?

Я бы осторожно ответил «да». Для Центральной России есть длинные ряды наблюдений — для Москвы, к примеру, 230 лет. Так вот, данные за этот период подтверждают то, что я сказал. Самые холодные зимы и одновременно самые жаркие лета были в начале XIX  века. В то время климат в России был существенно холоднее, чем сейчас.

4. Почему нам кажется, что погодных катаклизмов все больше?

Это типичный медийный продукт. Больше стало сообщений,
а не самих явлений. Точно так же увеличилось число сообщений об извержениях вулканов и землетрясениях.

5. Эта статистика относится ко всему миру?

Нужно смотреть на конкретный регион. Например, при потеплении должно возрастать число тропических тайфунов, потому что они возникают тогда, когда температура поверхности морской воды превышает 27 °C. Казалось бы, при глобальном потеплении площадь таких поверхностей должна возрастать, а частота тайфунов соответственно увеличиваться. Но наблюдения этого не показывают. Конечно, на Земле можно найти места, где частота каких-то экстремальных погодных явлений возрастает. Возросла, скажем, интенсивность зимних циклонов над европейской частью России, а в Западной Европе — частота аномально жарких летних сезонов. Но все эти явления носят региональный характер. Говорить, что так происходит везде, неверно.

6. Но вот в Москве возросло число аномально теплых зим, так?

Конечно. Но такие зимы не считаются катастрофой, во всяком случае для России.

7. Сейчас начался новый 11−летний цикл солнечной активности. Ждать ли нам каких-то последствий для погоды и климата в ближайшие годы?

11−летний цикл максимально ярко выражен, и поэтому к нему традиционно приковано внимание. Но он-то как раз на климат влияет очень слабо. Заметное влияние оказывают более длинные циклы, например 80— и 200−летний. Мы сейчас входим в минимальную фазу мощного 200−летнего солнечного цикла. В последний раз такой минимум отмечался на рубеже XVIII–XIX веков, а до этого — в конце XVII века. В это время климат на Земле очевидно холодал. На этот раз, с моей точки зрения, следует ожидать не похолодания, а уменьшения скорости современного потепления. По моим расчетам пик минимума наступит самое раннее через десять лет, самое позднее через 20 лет и продлится до конца столетия.