Шиш, филолог и дед Пихто

Из чего складывается актуальная современная поэзия

Поэт Шиш Брянский (он же журналист Кирилл Решетников) — первый лауреат премии «Дебют» в номинации «Малая поэтическая форма». Недавно он сыграл у Ильи Хржановского в фильме «Дау» — о судьбе гениального советского физика Льва Ландау, а 14 июня читал стихи на IV Московском международном открытом книжном фестивале. Поэт, актер, один из десятка существующих в мире специалистов по кетскому языку — этакий герой нашего времени и современной культуры

16 июня 2009, №23 (102)
размер текста: aaa
Фото: Федор Савинцев для «РР»

Их двое: Кирилл Решетников — обозреватель в газете, ходит на службу, пишет рецензии, и Шиш Брянский — поэт и автор очень смешных песен. Есть, правда, еще и третий — Кирилл Юрьевич Решетников, ученый-филолог, знаток сибирских языков. В связи с этим меня так и подмывает спросить: откуда взялось слово «пельмень»? Вместо этого спрашиваю:

— Ты сам из Брянска? У тебя есть стихи про то, как кирпичик свалится на голову — «и душою в дальнем брянском колледже юноши смутятся». И какой ты там колледж окончил?

— Да нет, я из Москвы. А колледжи в России появились, когда мне учиться было уже нечему. Или, вернее, когда я учиться уже устал.

По своему складу он ученый, лингвист, защитил диссертацию по теме «Синхрония и диахрония в глагольных системах енисейских языков».

— А сколько людей в мире знает о существовании кетского языка?

— Специалистов по енисейским языкам (кетский — последний живой язык этой семьи. — «РР») в мире примерно около десятка. Но я еще занимаюсь финно-уграми.

— А правда, что кеты придумали слово «пельмень»?

— Нет, слово «пельмень» придумал народ коми. Точнее, его придумали русские, адаптировав заимствованное из коми-языка слово «пельнянь». «Пель» означает «ухо», а «нянь» — «хлеб», то есть речь идет о хлебе, похожем на ухо.

1

Поэзия складывается из знания языка. Когда поэт знает и чувствует, на что способен язык, какие в нем есть, условно говоря, заповедники, он пишет лучше многих тысяч других. Что делает Шиш? Он берет пласты языка, которые столетиями никто не трогал, и засевает поля, не паханные, может быть, со времен «Слова о полку Игореве». У него вышли две книги стихов, сейчас готовится третья. Но он не любит говорить о планах, а об альбоме песен, который сейчас записывает, вообще запрещает упоминать.

Зато про фильм Ильи Хржановского «Дау» о физике Льве Ландау, где он сыграл эпизодическую роль, Кирилл рассказывает с увлечением. Сначала по журналистской привычке сообщает главное о проекте: бюджет — 10 миллионов долларов, сценарий — Хржановского и Сорокина, в прокат фильм выйдет весной 2010-го. Для съемок выстроили муляж целого самолета в масштабе 1:1, а в Харькове, где фильм снимали, поменяли маршруты троллейбусов.

— У меня там эпизод: я играю одного из ученых-физиков, которые курят на лестнице.

— Ты же, кажется, не куришь?

— Ну, дело же не в этом, а в аутентичности. Там заняты непрофессиональные актеры. Главную роль играет Теодор Курентзис — он вообще дирижер. Ландау должен получиться таким сочетанием Фауста и Дон Жуана. А Демьян Кудрявцев (генеральный директор ИД «Коммерсант». — «РР») там играет человека, про которого Ландау думал, что тот на него стучит в КГБ, и двадцать лет не давал ему защитить диссертацию. Как потом выяснилось, Ландау был не прав. И он, в конце концов, дал ему защититься.

— Вам пришлось учить текст роли?

— Нет. Мы просто разговаривали, нужна была импровизация. Я говорил о познаваемости Вселенной. Там на лестнице мы записывали реплики, которые потом будут использоваться в качестве рабочего материала. Это у режиссера такой метод работы: он считает, что игра актеров трафаретна, а идея в том, чтобы каждый играл самого себя. Я иногда думаю, что хотел бы жить в советское время, работать в академическом институте… Но друзья говорят, что тогда бы я был диссидентом.

— Как создатели фильма узнали о тебе?

Говорит, что не знает: ему просто позвонили и позвали на съемки.

— Думаю, они просто искали нужный типаж. Если бы я по внешности не подошел, они бы меня не взяли.

 Внешность Шиша — это отдельная тема. Многие из тех, кто слышал его песни или читал стихи, представляют себе автора этаким дерзновенным Онегиным клубной Москвы. А в действительности он типичный советский ученый: всегда в свитере, всегда с одним и тем же портфелем, носит какие-то невменяемые старорежимные очки.

Шишу в творческую родословную обычно
записывают Михаила Кузмина и Николая Клюева. Но у него другой любимый автор:

— Ницше. Когда-то давным-давно я проходил стажировку на курсах финского языка в Хельсинки. Там были люди со всего мира, в том числе одна немка. Она из Германии прислала мне трехтомник Ницше в оригинале. Интернета тогда еще не было.

Шиш — поэт-визионер. Он начал использовать новую фонетику еще до того, как она широко распространилась в интернете, когда все дееспособное население страны стало посылать друг другу имейлы. Языку пришлось измениться, следуя нуждам скорописи. Все стали писать, «как слышица» — в том числе возвратные глаголы через «ца». Это отвратительное, в сущности, явление Шиш предвидел. Но в его поэзии похожая игра с фонетикой является всего лишь авторским вывертом, а ценность его стихов в постоянном взломе хорошо усвоенного канона. Шиш и сам выламывается из стандартного образа поэта, читающего в микрофон свои стихи посетителям кофеен: он отказывается участвовать в литературной жизни, так что его еще и захочешь — не услышишь.

— Почему ты так редко выступаешь?

— Я делаю это тогда, когда чувствую внутреннюю потребность. Не понимаю, зачем выступать раз в неделю с одними и теми же стихами.

— А где бы ты хотел выступить?

— В Кремле.



Этот ответ хорошо иллюстрирует одну из главных особенностей Шиша: он правый, которого правые считают левым, а левые не принимают за своего. Впрочем, он их тоже недолюбливает:

— Есть люди, которые пишут слово «свобода» с большой буквы. Они думают, что завтра их всех повяжут — а этого не происходит. Им бы хотелось, чтобы ими заинтересовалась власть, но она ими не интересуется. У них фрустрация, но вместо того, чтобы ее осознать, они говорят, что власть их задолбала. Все это похоже на какую-то латентно-мазохистическую виктимную страсть. Лет в 15, когда я учился в 57-й школе, мои одноклассники встретили на улице милиционера и стали нарочито громко говорить, что менты плохие и их надо бить. Милиционер обиделся. Но в 15 лет это нормально. А когда это делают люди взрослые, мне кажется, они часто поступают согласно интеллигентскому императиву — что менту обязательно надо что-то кричать. Но почему кричащий уверен, что он лучше, — вот что интересно. И что бы он делал, если бы оказался на месте мента? Подозреваю, что ему было бы гораздо менее приятно.

 Решетников все время оказывается вне литературного круга — из-за того, что не все согласны с такой позицией, из-за Клюева и Ницше, из-за того, что Шиш поет что-то такое древнее, первобытное, извечное про «мордовский дерн, лопарский мох», про то, как «на развалинах Путивля птица белая поет». У Шиша есть ответ для всех, кому что-то не нравится:

Я знаю — я буду в Аду

Заслуженный деятель искусств,

Мне дадут золотую дуду

И посадят под розовый куст.

А если Деявол, хозяен всего,

На меня наедет: «Хуёво дудишь!» —

Снидет Бог и скажет: «Не трогай его —

Это Мой Шиш».

(Орфография автора.)

Консервативным читателям, наоборот, по душе языческие аллюзии, все эти Путивли и мхи, но вот беда: для них у поэта припасен целый словарь изобретательной и высокохудожественной инвективной лексики. Что поделать, Шиш так глубоко укоренен в самой плоти русского языка, что это даже раздражает. Или обескураживает. Смущает, как смущает студентов из города слишком искусная прибаутка старушки, встреченной в фольклорной экспедиции. Шиш, кстати, и сам в таких экспедициях бывал.

Он не левый и не правый, он сам и есть эта птица на развалинах Путивля, но это мало кто понимает:

— Есть очень серьезно настроенные люди, которым важна духовность, и они меня записывают в число ее врагов. Это чистое недоразумение. Я как будто стучусь в милый моему сердцу терем, а мне говорят: уходи, ты не так одет. Ну что ж, и пойду. У меня есть свой терем, он моему сердцу еще милее.

— В 2000 году ты стал лауреатом премии «Дебют». Что с тех пор произошло в смысле официального признания тебя как поэта?

— Про меня написали потрясающую ругательную статью, а мое выступление на сцене Политехнического музея на фестивале «Территория», который делал Кирилл Серебренников, вырезали из соответствующей телепередачи.

Решетников, конечно, скромничает. Серьезные литературоведы в своих статьях его стихи подробно разбирают — иногда с симпатией, иногда без, — но мимо такого явления, как Шиш Брянский, они пройти не могут.

— Откуда вообще взялся этот псевдоним?

— Слово «шиш» двоякого происхождения. В нем контаминировались две сущности: с одной стороны, слово со значением «леший» или «злой дух» из северных русских диалектов, с другой — заимствование из тюркского, изначально означавшее «заостренный предмет», «вертел» и отнесенное к известной фигуре из пальцев.

— То есть Шишу изначально присуща двойственность?

— Да. А может быть, и тройственность.

— А третий кто?

— Дед Пихто, конечно же.

— Вот и в стихах твоих все двоится: в них всегда есть черное и белое, нечто и его противоположность или даже близнец, как в тексте о тайном Орфее, который живет внутри тебя. Твой псевдоним — это ведь маска?

— Я бы сказал, что Кирилл Решетников — маска. В которой Шишу приходится существовать.

Он улыбается, когда дает этот ответ. У него меняется голос, становится ниже и тверже. Я только в эту минуту понимаю, что до сих пор беседовала не с Шишом. Не с лешим, не с «заостренным предметом» и вообще не с тем, кто пишет стихи, а с Кириллом Решетниковым — журналистом, который просто отвечал на вопросы интервью, какие и сам по долгу службы брал сотни. Видимо, чтобы появился Шиш, нужны какие-то специальные условия.

— А зачем тебе маска? — спрашиваю осторожно.

— Без нее было бы как без противогаза.

— А противогаз тебе зачем?

— Знаешь, у Стругацких один персонаж говорит, что он с другой планеты — в книжке «Отель “У погибшего альпиниста”», — кстати, классический герметичный детектив. Так вот, когда этого инопланетянина просят показаться в его настоящем виде, он отвечает: «Во-первых, вряд ли вы так уж легко это переживете. А во-вторых, вряд ли я так легко это переживу».

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Алексей Юрьевич Клеткин 20 июня 2009
Таки не все окружающие в человеческом облике сами собой являются скромности плотным облаком прикрываюцца

Пташечки осенние

Ах, свались, кирпичик, мне на голову,
Пусть мне будет сретенский асфальт соломой.
Грех летать бумажному мне голубю
Над землей зеленой, над водой соленой.
Все вокруг останется такое же,
Лишь с бомжом случится пароксизм участья
И душою в дальнем брянском колледже
Юноши смутятся.
Рать увижу в тот же миг небесную,
Чьи трубят уж в трубы голубые губы,
Встречу тихой ангелов я песнею
И исчезну с ними в голубиной глуби.
С теми, что несли пророкам знание,
Дол росой росили и врагов разили.
Ах, слетите, дети несказанные
Матери России.
Ах вы, пташечки осенние,
Духа сладкий азот,
Прояснение
Хладных высот.
Откуси мне сердце, Чикатилонька,
Одари своими ты меня дарами.
Роль исполни нежного кадильника
В этом тёмном храме, в этой светлой драме.
Вновь ни с чем останется милиция,
Буду безвозмездно я тебе дарован,
Буду вечно за тебя молиться я,
Чтоб ты был здоровым.
Нить к тебе протянется незримая,
Ратям о тебе я расскажу и сонмам,
Хлопья света на тебя низрину я,
Чтобы в тёмном мире не скучал ты сонном.
Чтоб во тьме не ползал ты улиткою,
Чтобы с грубой смертью не играл ты в прятки.
Если встанешь утром ты с улыбкою,
Значит, все в порядке.
Ах вы, пташечки осенние,
Духа терпкий азот,
Прояснение
Смутных высот.
В мае тихом полночью таинственной
Лунного так сладки молока удои,
Сон мне снится, снится сон единственный
О чудесной доле, о благой юдоли.
Там весь мир что книжечка с картинками,
Ручейком глухие утекли печали,
Все мужчинки стали Чикатилками,
Бабы — кирпичами.
Ах, простимся, зорька подмосковная,
Ты моргни мне вслед, как пролечу я мимо,
В миг последний радостно воспомню я
Все, что в жизни было, все, что сердцу мило.
Поднимусь я в небо легче перышка,
И услышат ушки облачков-овечек,
Как в моем сердечке перепелочка
Синяя щебечет.
Ах вы, кысоньки весенние,
Духа горький озон,
Землетрясение
Портит газон.

Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение