Онлайн-журнал «Русский репортер»

Человек из Общей Хаты

Анна Старобинец

"Расплатимся?" - писатель и предприниматель Рубанов брезгливо отодвигает на край стола тарелку с почти не тронутыми вьетнамскими жареными гадами, достает из черного портфеля диво дивное - кредитницу и перелистывает твердые прямоугольные странички профессиональным движением карточного шулера - под матовыми пленочками мелькают банковские кредитные карты

Рубанов Андрей Викторович

• 1
• 2
• 3

Робкие вьетнамские рестораторы «кредита каточа не приемая», и из черного портфеля вслед за кредитницей является вялая пачка тысячных купюр, перетянутых зеленой резинкой. Задыхающиеся курносые карпы («Вы выбираете, мы для вас жарим») пучат глаза на скудный писательский счет через мутную стенку аквариума.

Разговор не клеится. С писателем и предпринимателем Рубановым всегда так: пять лет назад, после выхода в свет его первого (на собственные деньги изданного) романа «Сажайте, и вырастет», я уже вымучивала из него интервью в каком-то тоже ориентальном кафе.

Главный герой книги, альтер эго автора, отсидевшее в девяностых, как и автор, несколько лет — сначала в следственной тюрьме Лефортово, а потом в СИЗО «Матросская Тишина» — за крупные финансовые махинации и отмывание денег, производил впечатление человека исключительно волевого, (само)уверенного и (само)ироничного. Основное же эго, то есть автор, 69−го года рождения, отсидевшее, отмывавшее и т. п., мрачно и нервно употребляло за столиком «яды» (в книге так именовались кофе, сигареты и алкоголь, и герой от них решительно отказался) и ни разу не улыбнулось.

Роман «Сажайте…», даром что самиздатовский, был писан точным, цепким языком не графомана-дилетанта, но знающего себе цену профи, сдержанно и без лишней суеты демонстрирующего читателю невесть где и как накачанный писательский бицепс. Сам писатель был сух, жилист, холеричен и цедил ответы сквозь зубы.

С тех пор у Рубанова вышло еще три романа («Великая мечта», «Жизнь удалась» и «Готовься к войне») с предпринимателем-альтер-эго в главной роли. Он больше не издавал книг за свой счет, а продался небольшому питерскому издательству, после чего был перекуплен сначала одной издательской акулой («Эксмо»), а затем другой («АСТ»). Его тиражи и гонорары растут. Его книги переведены на многие языки. Он несколько раз попадал в лонг— и шорт-листы разных премий. И он совершенно не изменился — разве что из ядов теперь употребляет лишь сигареты. Он по-прежнему занимается каким-то предпринимательством. Мы встречались с ним на тему «выпить чашечку кофе и поговорить о литературе» раза три, что ли, и каждый раз я уходила с ощущением, что у меня состоялся контакт с интересным и малоизученным представителем совершенно иного биологического вида. С тем же успехом я могла бы обсуждать новые литературные веяния с пустынным вараном или с научившейся дышать глубоководной рыбой.

Вот и теперь, в «Ароматной реке», он точно такой же. Сейчас уплывет на свою глубину, и плакал мой материал. У меня есть, впрочем, в запасе наживка — жирный мотыль комплимента. Цепляю его на крючок и закидываю удочку:

— Андрей, твой новый роман — настоящая удача и полная неожиданность. Всем казалось, ты писатель одной темы: про бизнесмена, этакого «героя нашего времени». И тут вдруг — блестящая антиутопия!

Мотыль мотылем, но это все правда. Свежий рубановский роман «Хлорофилия» — о сытой, темной, потребительской, декадентской Москве XXII века. О Москве, всосавшей в себя все население России, сдавшей Сибирь в аренду китайцам и живущей на щедрый китайский «оброк». О Москве, густо поросшей гигантскими зелеными стеблями и застроенной небоскребами, к верхним этажам которых иногда пробивается через зеленые джунгли естественный солнечный свет. О москвичах, существующих под лозунгом «Ты никому ничего не должен!», жрущих мякоть стебля и постепенно мутирующих в растения. («У Полудохлого вторая стадия расчеловечивания. Полудохлый почти не разговаривает, он худ и высок. У него отсутствует слюноотделение, зато он сильно потеет. Как все растения, он испаряет 99% выпитой влаги. Его кожа имеет оливковый цвет. Пальцы на ногах очень длинные. Доктор говорит, что так формируется корневая система».) Одним словом, мой мотыль — от чистого сердца.

Однако же не клюет. Даже наоборот — выплевывает наживку обиженно.

— А что плохого в одном герое и одной теме? К Хемингуэю разве были такие претензии? Да и вообще я разочарован реакцией читателей на «Хлорофилию».

— Что, неужели плохо продается?

— Наоборот. Хорошо продается. И критикам нравится. А вот мой «бизнесмен», как ты говоришь, — к нему быстро потеряли интерес. Критики много пишут про то, что есть «запрос на современного героя». Но это запрос самих критиков. В обществе такого запроса нет. Во-первых, общество инстинктивно отторгает «бизнесменов». Взгляд на них очень примитивен: «Ты толстосум, иди на фиг, воруй там». Во-вторых, вообще активные герои, злые, сильные — они сегодня не нужны, не востребованы.

Повисает очередная пауза, густая и вязкая, как вьетнамский «суп из морепродукты». Рубанов вежливо ждет, когда я снова запущу в эту гущу ложку, пытаясь выловить какой-нибудь внятный, пригодный для беседы ингредиент. Чувствуется, что ему не терпится удалиться — на илистое дно, к коралловым рифам, к себе подобным… А может быть, думаю, мне попытаться туда, к нему, в естественную среду обитания? Может, это будет более продуктивно?

— А проведи меня завтра по своему маршруту, Андрей?

— У меня маршрут простой. Из дома в офис, из офиса в бар, там я пишу, из бара домой, пешком три минуты. Домой все равно не пущу: там семья и бардак, а остальное тебе не нужно, так что извини…

— Нужно.

Рубанов мрачно закуривает, смотрит в сторону, долго молчит. «Конечно, откажет», — думаю я.

— Ну, раз нужно, тогда не вопрос, — говорит Рубанов.

— Ты на машине? Дом-корабль на Тульской знаешь? Машину поставь у дома-корабля носом в область. Потом звони на мобильный… Так, поставила? Носом в область? Переходи дорогу. — Рубановский голос в трубке сух и деловит, а я чувствую себя героиней сериала про шпионов. — Увидишь торговый центр «Ереван-плаза» — заходи, в центре зала кожаные кресла. Я подойду.

В «Ереван-плазе» — буйство золотого тельца и всяческого потребления. Мысленно подгоняю картинку под будущий текст про писателя и бизнесмена Рубанова: символично, что офис у него именно здесь. Место встречи — пятачок с кожаными креслами — окружено плотным сияющим кольцом витрин дорогих бутиков и магазинчиков с названиями вроде «Золотой прииск», «Якутские бриллианты», Glamour time, «Жемчужное подворье», «ЭПЛ Даймонд», Silver and Silver, а также «Стильные штучки». Тут же рекламный плакат: «Бриллианты — лучшее вложение капитала». Трое быковатых господ в элегантных плащах, распластавшись в креслах, «ведут дела».

Не совладав с двумя ступеньками, груженная покупками дама медленно и как-то безнадежно, молча падает на мраморный пол. Падает лицом прямо в мрамор. Сумок из рук не выпускает. Я наклоняюсь помочь, но меня опережает господин с длиннющим черным зонтом.

— Врача вызвать? — Голос господина я узнаю прежде, чем поднимаю голову и вижу самого Рубанова. Зонтик — единственный экстравагантный аксессуар. Остальное, как и вчера, кэжуал кэжуалом: джинсы, черный свитер, черная кожаная куртка, черные ботинки и черный портфель в руке.

Женщина уходит вдаль по коридору, не поблагодарив, оставив на месте падения кроваво-красный мазок губной помады. Вспоминается слоган из рубановской «Хлорофилии»: «Ты никому ничего не должен».

— Ну, пойдем. — Рубанов ведет меня прочь из торгового центра. Мои метафоры оказываются излишними: офис не тут. Мы выходим из похожего на жирный торт с кремом здания «Ереван-плазы», и Рубанов минут десять петляет какими-то заплеванными промышленными закоулками, мало сочетающимися с золотыми куполами на заднем плане.

— Свято-Данилов монастырь, — поясняет Рубанов. — Это хорошо, когда церковь рядом. Освящает землю вокруг. Поэтому я и офис не хочу в другом месте делать.

Вид у Рубанова становится какой-то смиренный. Это с ним плохо вяжется.

— А ты православный? Ходишь в церковь? Посты держишь?

— Не совсем, — расплывчато отвечает Рубанов. — Предки у меня староверы. В лесах жили. — Лицо его обретает прежнее выражение. Выражение дикаря, наблюдающего из зарослей за высадкой колонистов.

Двухэтажное здание, похожее на барак. Непримечательный вход, над входом табличка с номером 117.

— Офис здесь, — говорит Рубанов. — Кстати, общая камера, где я два года сидел, тоже была сто семнадцатой.

Внутри — полумрак и низкочастотный гул цеховых помещений. Рубановский «офис», на двери которого висит почему-то табличка с выполненной в фотошопе надписью «Светотехника», — это две крохотные смежные комнатки с ядовито-зелеными и синими стенами. Единственное окно выходит в цех бывшего станкостроительного завода, ныне типографии, занимающейся изготовлением уличных билбордов. На окне решетка.

Трое серьезных мужчин сидят перед мониторами. Один сосредоточенно проверяет электронную почту, другие двое не менее сосредоточенно играют в компьютерные игры. Все трое курят. Рубанов тоже сразу закуривает. Представляет коллег:

— Саша, Сергей и Руслан. С Сашей мы вместе сидели. Руслан — старый товарищ. Друг юности. А это Анна, журналист.

Друг юности сдержанно улыбается уголком рта. Остальные каменеют. Рубанов заваривает себе чай из пакетика. Мне предлагает чашку растворимого кофе и сигарету. После третьего примерно глотка и второй затяжки вспоминается детская присказка «дышать темно и воздуха не видно». Низкие потолки, лампочка без абажура, и кислорода здесь, видимо, ровно столько, сколько необходимо для выживания четырех курящих мужиков в маленьком закрытом помещении без вентиляции. Появление пятого организма, то есть меня, приводит к экологической катастрофе…

Никакой светотехники, кстати, тут нет — да и вообще нет ничего, что могло бы навести на мысль о сути предпринимательской деятельности Рубанова со товарищи. Единственный элемент декора — постер с изображением Chevrolet Camaro 78−го года.

— Странный, — говорю, — у вас офис. В девяностые таких много было.

— А я воспитан на девяностых, я привык экономить на рабочих помещениях, мне понты ни к чему.

— А как же произвести впечатление на клиентов?

— Мы работаем со своими клиентами, им все равно. Вообще я знаю людей, которые только на третьем-четвертом миллионе долларов купили себе стулья и столы. Да нет, зачем мне сюда вкладываться? Лучше я в семью отнесу.

— Так что вы все-таки продаете?

— Не буду говорить. Врать не хочу. А правду — неловко. Люди, с которыми я начинал, — они сейчас миллиардеры. А я их помню бедными студентами, владельцами обменных пунктов каких-то позорных вот в таких же комнатах…

— Что же тебе помешало проделать тот же путь?

— Я не жадный — это раз. Кроме того, интерес пропал. В девяностые мне было очень интересно, меня вставляло это все: деньги, успех, тачки, костюмы… Чумовые костюмы у меня были! Тогда у людей глаза светились, они фонтанировали идеями. А сейчас банкуют какие-то пупсики мелкие. Смотрю — лица мне не нравятся. Скучно. И товарищи мои такие же, как и я. Им не нравится торговать. Сражаться, вцепляться в глотку.

— А что товарищи думают о твоих романах?

— А они их не читают. Никто, кроме Руслана — он закончил ВГИК, потом разочаровался в кино. Остальные мои товарищи абсолютно равнодушны к тому, что я писатель. Вот если бы я приезжал сюда на «бугатти» с личным водителем, заработав литературой, тогда они преисполнились бы уважения. А так у них отношение соответствующее.

— И ты, писатель, чувствуешь себя комфортно в этой среде?

— Да, вполне. Более того, я люблю свою среду. Не только ближний круг, но и дальний — страну, например. Могу критиковать, но люблю. Я в такой среде существую с детства: я сын и внук сельских учителей. Я интеллигент рафинированный. Я читал книги, а мимо меня ходили пьяные трактористы, орали матом и ломали свои трактора. …Пиши: в деревне Басове Яким Нагой живет. Он до смерти работает, до полусмерти пьет… Некрасовские персонажи. Ничего не изменилось с тех пор, за полтораста лет. Я, считай, деревенский парень. До тринадцати лет жил на юге Московской области, в Электростали — не деревня, конечно, но грязный колхоз с комбайнами и яблонями. Я люблю свою страну, и она такая — колхоз, грязь, яблоки и клубника. И дикари. И есть большая позолоченная столица — чтобы приезжающий за пять тыщ километров дикарь, задрав голову, смотрел на все это великолепие, и восхищался бы, и боялся. Вокруг столицы покоренные территории, покоренные народы, предоставленные сами себе…

— Ну а другая среда, литературная? Как тебе в ней?

— В литературной среде я нахожусь, только когда пишу. А когда я нахожусь вне ее, среди людей, которые вообще не читают, которые встречаются со мной каждый день и при этом понятия не имеют, что я писатель, — тогда я вижу значение литературы для общества. Оно ничтожно. Литература — это такая микрорезервация, где вращаются копеечные деньги, происходят какие-то события, вручения премий, которые узкой группе лиц кажутся значительными. Им — и никому больше. Так что меня устраивает, что я могу перемещаться из одного мира в другой. В литературной тусовке мне было бы слишком тесно.

— Тогда вряд ли имеет смысл спрашивать, не хочется ли тебе эту «нелитературную» часть жизни, о которой и говорить-то неловко, отменить.

— А у меня такой возможности нет. Здесь, — Рубанов обводит взглядом ядовитые стены, — я зарабатываю деньги, чтобы кормить семью. У меня вот родители пожилые, а в нашей стране стариться нельзя. У меня сын пятнадцатилетний, жена, сестра. Я за всех отвечаю. У меня неудовлетворенный «комплекс миллиона». Миллион, впрочем, это не обязательно именно миллион. Я имею в виду некую сумму денег, которая гарантирует тебе и твоим близким полную безопасность. И если мне ради их безопасности надо будет вдруг совершить — с точки зрения закона — преступление, я пойду и совершу его. Потому что на первом месте для меня закон не государственный, а морально-нравственный. В этом смысле я индивидуалист. И с Богом, и с властью, и с народом, и с обществом у меня личные отношения, и они выстроены давно.

— И какие же у тебя отношения, например, с Богом?

— С Богом — интимные. Я молился целый год в тюрьме. Посты держал. Доводил себя до экстатических состояний. Плакал. Я знал наизусть весь покаянный канон.

— А сейчас?

— Сейчас нет. У меня есть несколько неискоренимых грехов — например, гордыня. В православии это смертный грех, а я очень гордый человек и не могу от этого отказаться. Именно благодаря гордыне я все свои книжки написал. Искусство с верой совершенно не сочетается. Когда я пишу, я, наверное, питаюсь темной энергией. Это от лукавого.

— С властью?

— Она отдельно от меня. Такова ее природа в России: она существует отдельно от гражданина, она озабочена собой. Если ты придешь в любую государственную контору, в ту же ГАИ, то сразу поймешь, что все там организовано для удобства не твоего, а чиновника, — начиная с расположения столов и заканчивая отношением… Лично я к власти никакого отношения иметь не хочу. Любая публичная политика — клоунада.

— А Лимонов? Ты же не раз говорил, что уважаешь то, чем он занимается?

— Уважаю, но не согласен. Я по природе своей не революционер, а эволюционер. Любая революция — это разрушение и убийство. Я пока не готов убивать. Я в Чечне работал, всю эту кухню видел изнутри — никакого желания заниматься политикой у меня больше нет! Я видел, как делается война, как люди приходят во власть, как одни выигрывают и остаются, а других вышвыривают пинками, втаптывают в грязь, давят…

На чеченскую тему Рубанов, вообще-то, распространяется неохотно, но я знаю, что в Грозном он проработал год, с 2000−го по 2001−й, уже отсидев. В должности пресс-секретаря замглавы администрации республики Бислана Гантамирова. А в середине 90−х бывший мэр Грозного Гантамиров и Рубанов проходили, собственно, по одному и тому же делу. («Следствие установило, что названные лица создавали в России и за ее пределами подставные коммерческие структуры… Всего Б. Гантамировым вместе с сообщниками было похищено 57 миллиардов 337 миллионов неденоминированных рублей».)

— Хорошо, про отношения с властью понятно. С народом?

— Это мой народ, я его люблю. Но я его считаю диким. Грязным. Какое может быть отношение к народу у сына и внука сельских учителей?

— А пасешь народы? Как всякий писатель с гордыней?

— Ну, пытаюсь сдерживаться. Но хочется. Очень хочется пасти. Поэтому в каждом романе у меня пара абзацев прямой проповеди.

И то верно. В каждой рубановской книжке, обычно ближе к финалу, короткая, но эмоциональная проповедь всегда есть. «Было время — я делал много денег, но пускал их по преимуществу на приобретение штанов, алкоголей и железных ящиков для езды по асфальтовым дорогам. За три года занятий банковским бизнесом я не прочел и страницы прозы. Говорят, у бизнесменов нет времени. Они слишком заняты, чтобы читать. Это ерунда. Всякий человек обязан читать книги, как арестант из Общей Хаты обязан уделить на Дорогу коробок спичек, — иначе он перестанет быть достойным арестантом, а человек — достойным человеком» — это из первой книги.

«Мне наплевать, какой у меня диагноз. Мне все равно, на солнце я или в тени. Мне все равно, кто я. Стебель, животное, гомо сапиенс. Травоед, людоед, бледный или наоборот. Я становлюсь человеком каждый раз, когда совершаю человеческий поступок. И пока у меня есть разум и сердце, я буду пытаться совершать такие поступки каждый день, каждую минуту» — это из «Хлорофилии».

По сути одно и то же. Все рубановские книжки — про бизнесмена ли, про говорящий фикус — в конечном счете о человеческой воле. О силе духа. О чувстве собственного достоинства. О том, «тварь ли я дрожащая или право имею». Только роли старушки-процентщицы и студента у Рубанова всегда исполняет один и тот же персонаж. И топор рубановский Раскольников всегда заносит над собственной головой.

— Остались, кажется, отношения с обществом. Почему, кстати, ты общество и народ разделяешь?

— Есть народ как масса населения. А есть гражданское общество — оно у нас очень слабое. Возьмем, к примеру, переписку писателей с Ходорковским. Улицкая сравнивает его с Бродским, она цитирует Ахматову, которая говорила: «Какую биографию делают нашему рыжему», — и применяет эту фразу к Ходорковскому… Вот тебе наше гражданское общество и уровень его мышления. Кто там еще — Акунин? А почему он не переписывался с каким-нибудь другим зэком? Я вот тоже сидел по схожей статье, но почему-то мне Акунин письмишка не прислал. И никто другой из них не прислал. А в нашей стране полтора миллиона народу гниют по тюрьмам! И до них никому нет никакого дела, кроме кучки правозащитников. А вот когда посадят толстосума, тогда ему Акунин письма шлет.

— А ты сам чист перед гражданским обществом? Ты свои обязательства по отношению к нему выполняешь?

— Да. Начнем с того, что я в армии служил. Готовился родину защищать. А уж что касается гражданского общества как института, который формирует сознание народа, этим я прямо занимаюсь посредством своих книг. Еще неизвестно, кто важнее для гражданского общества: Акунин или я.

Выпить кофе после трудов праведных Рубанов с другом юности Русланом ходят в «Ереван-плазу», в маленькую кофейню. Под «кофе» у Рубанова понимается чай из пакетика. Кофе он не пьет, потому как это допинг и «яд». Алкоголь не пьет по аналогичной причине. Еще он почти не ест («много нервничаю, аппетита нет»). По городу передвигается пешком или на метро («в моем возрасте у меня должен быть личный водитель, а раз нет, пусть жена на машине ездит»). Прозу пишет за столиком в баре («личного кабинета не имею»). Пишет и пьет чай из пакетика.

Какой-то постоянный самоконтроль, борьба не то с зависимостями, не то с ветряными мельницами. Он даже не холерик — о таких говорят «комок нервов». Но Рубанов не комок: слишком прямая спина, слишком угловатые движения, по московским улицам он ходит немного медленнее, чем среднестатистический москвич, и как-то осторожно, что ли. Это не походка человека, который никуда не спешит. Это походка человека, у которого внутри туго сжатая вертикальная пружина; одно неверное движение — и она распрямится и его разорвет…

Друг юности Руслан, разочаровавшийся выпускник ВГИКа, куда как спокойнее. Мы с ним неторопливо обсуждаем пару кинопремьер, особенности российского сериального производства. Он признается, что тоже хотел бы писать прозу, да негде.

— Негде?

— Ну, да, негде. Такая же проблема, как у Андрея. Места нет.

— А сколько у вас комнат?

— Три, — говорит Руслан.

— Три, — говорит Рубанов.

— И негде писать?!

— Ну так смотри, — загибает пальцы Руслан. — Одна комната — гостиная, она же спальня. Другая — детская. Ну и третья…

— Рабочий кабинет! — вклиниваюсь я.

Оба смотрят на меня как-то странно:

— Нет, третья, конечно же, гардеробная. Для одежды и обуви жены. А у вас сколько комнат? — спрашивает меня Руслан.

— Три.

— И что, есть кабинет?

— Да.

Друг завистливо цокает зубом. Я киваю. Хотя и чувствую, что по жизни упускаю что-то важное. Гардеробная…

— Жена моих книг не читает, а сын прочел. И сказал: «Иногда посмотришь фильм про супергероя, выйдешь из зала — и хочется быть таким же. А вот я закрыл твою книжку, папа, и понял, что хочу быть как ты». Это лучшая похвала, какую можно услышать от сына… В левый ряд!.. Но, вообще, он, конечно, совсем другой человек. Поколение «три икса» — все время в компьютере. Компьютер — он помогает найти единомышленников, очень быстро… Красный свет!.. Какая бы бредовая мысль тебе ни взбрела в голову, ты их найдешь. Я вот в его годы был одинок… Стоп!.. Ну и плюс, конечно, вот эта расслабленность европейская. Если бы в Макдоналдсе платили нормально, он бы работал там, а в свободное время лабал бы на электрогитаре, и так до сорока лет. Волевая сфера — я стану, я смогу, я сделаю — совершенно не развита. Я в его годы уже был упертый на всю голову… Справа!..

Черный джип с шофером в третьей стадии расчеловечивания подрезает меня справа, сам же истошно сигналит и уносится в дымную и тесную московскую мглу, моргающую воспаленными зенками тормозных огоньков. Мы едем к Рубанову «на район», то есть в Марьино. Рубанов, нервный пассажир, давит на воображаемые педали, помогает отличить красный свет от зеленого и явно остается не слишком доволен моей манерой вождения. Если у Рубанова в ближайшее время появится-таки личный водитель, то я им обоим не завидую.

— Паркуйся здесь, — командует писатель-предприниматель.

Улица Перерва встречает нас сияющими гранеными башнями небоскребов. Развитая инфраструктура, призванная облегчить процесс потребления для обитателей башен, занимает все свободное земное пространство. А там, под землей, под асфальтом — покоренное научным гением человека Чагинское болото и покоренные жилищным комитетом Москвы поля аэрации. Более-менее понятно, откуда растут уши у стеблей в рубановской «Хлорофилии».

— Вот тут я работаю каждый вечер.

Облюбованный писателем для творческого самовыражения бар обнаруживается, опять же, в торговом центре. Торговый центр называется БУМ, само заведение — «Сварня». Сумеречный спортбар с плазменными экранами, металлическими абажурами, металлической барной стойкой и кирпичной кладкой стены.

Я смотрю на эту бурую стену и вдруг понимаю, что рубановский ежедневный маршрут, каждая точка, через которую он проложен, не случайность, а зловещая закономерность. Из одной искусственно смоделированной Общей Хаты в другую посредством третьей. Ни света, ни воздуха. Распорядок. Чай из пакетиков.

— Это мой столик, я всегда здесь сижу. — Рубанов усаживается за квадратный стол с железными ножками. — Официантки меня все знают…

— Чай, как обычно? — словно в любительском спектакле, тут же интересуется официантка.

— Чай, — сдержанно кивает Рубанов. — Вот здесь я большинство книг написал. Я быстро пишу. Одну-две книги в год могу легко выдавать. Гарантированного качества! Когда-то мне казалось, что в этом моя большая ценность для любого издателя. Тогда я еще не знал, что меня ждет сплошная череда разочарований.

Мне с трудом удается не подавиться кофейным ядом.

— Разочарований?! У тебя же «АСТ» купило все написанное и еще не написанное! У тебя тираж «Хлорофилии» чуть ли не за неделю ушел! Я за вчерашний день десяток хвалебных рецензий на тебя прочитала!

— Ну и что? Главное, что не было никакого «золотого прихода», не удовлетворен «комплекс миллиона». Для меня отсутствие нормальной финансовой отдачи равносильно провалу, сколько бы ни было положительных рецензий. Вот я знаю, что один мой собрат по писательству получил за небольшую книжку рассказов от издателя миллион. Вот это более-менее успех.

— Зачем же мерить литературный успех миллионами?

— А чем мерить-то? Обнаружилось, что я как литератор должен перейти в разряд каких-то фанатов. Присоединиться к кучке отмороженных людей, которые бесплатно выполняют каторжную работу ради мифического места в литературе. А ты говоришь — почему жена не читает… Объясни вот простому, обычному человеку, ради чего муж вечерами надрывается, а денег в результате особо не прибавляется!

— Ну ты же не думал озолотиться на такой литературе, как пишешь ты? Качественной, серьезной, не массовой?

— Так мне как раз казалось, что я пишу массовую! Мне казалось: раз Улицкая пишет, к примеру, для таких, как моя мама, то и я буду писать для таких, как я. Я рассчитывал, что таких, как я, у нас есть хотя бы тысяч сорок.

— А какой — ты?

— Я — «совок». Я в красном галстуке ходил, я был комсорг класса, а потом, в армии, комсорг роты. И я во многом разделял эту идеологию. Я верил в то, что можно лучшего человека создать. И мой герой, банкир, — такой же «совок». А что ему делать, тренированному «совку», сейчас? Куда ему

применить результат своего труда, если его учили работать на благо общества, а сейчас работа ради общего блага никому не нужна? Горячее сердце из груди вынуть, по Горькому, — для этого нас тренировали. И вот это сердце из груди вырываешь — а оно никому не нужно! «Сердце не нужно, ты просто дай закурить, — тебе говорят. — Ну, или денег, там, одолжи».

Восемь вечера. Я заказываю еду, а он нет. Аскеза… Если под черным свитером у этого человека окажется власяница, я удивлюсь, но не сильно.

— Таких людей, как я, много. Перестройка, резкое разочарование в ценностях, совпадает по времени с возвращением из армии. Возвращаешься, а все, к чему ты себя готовил, теперь ничего не стоит. Что делает тогда человек пассионарный? Он начинает весь мир презирать, уходит в жесткий андеграунд. Делает деньги, даже идет на преступления… Да, я считал, что могу быть писателем массовым. Ан нет. Минаева читают — офисный планктон требует своей идеологии, своего глашатая. Потерянное поколение в глашатае, видимо, не нуждается.

Напоследок предупреждаю Рубанова, что ему позвонит фотограф. Это известие почему-то повергает его в уныние.

— Не любишь фотографироваться?

— Понимаешь… Если ты медиаперсона, значит, ты вроде как клоун. А понятие «клоун» восходит к старинному понятию «пидор». По старым понятиям, если ты что-то делаешь на публику, на потеху, значит, ты жопой крутишь. Значит — пидор. А любая фотография в журнале, любое интервью — это есть элемент вращения жопой. Там этого не понимают.

— А тебе что, по-прежнему важна та система ценностей?

— Да нет, это просто такая рудиментарная этика. Средневековая, дремучая, косная — но часто правильная. Вот, например, «активная жизненная позиция». Знаешь, что это? Если в камере творится какое-то непотребство, ты не можешь просто отвернуться и сделать вид, что не видишь. Здесь можешь, а там нет. Там ты должен встать и остановить это дело. Если не остановил, значит, ты такой же. Впрочем, сейчас этой этики уже не все придерживаются… Даже в смысле фотографий. Был вот у меня такой случай: один журнал попросил фото из личного архива. Я нашел фотографию, где я с товарищем. А он девять лет за убийство отсидел. Я ему звоню, говорю: так и так, такая фигня, в одном журнале нашу с тобой фотку хотят напечатать. И сижу, робею. Думаю, он мне сейчас скажет: да ты чё? Да я те кто?!! А он нормально так: давай, говорит. И потом пять номеров этого журнала купил. А мог бы и иначе отреагировать. Мог бы сказать: «Ты что, родной? Любой портрет — это работа на мусоров».

Фотографии: Федор Савинцев для «РР»; АРХИВ «РР»