Онлайн-журнал «Русский репортер»

Почему Маша?

От редакции

За последние сто лет не так много осталось русских имен, сохранивших примерно одинаково высокую популярность. Миша и Маша — редкие исключения, являющиеся вековыми константами нашей культуры. Другие же имена совершили драматичное историческое путешествие.

Частота встречаемости имени Иван снижалась почти весь ХХ век и к 60−м годам сократилась в 17 раз по сравнению с XIX веком и в 40 по сравнению с дореволюционным уровнем. Только сейчас оно вернулось в десятку самых популярных имен, причем сразу на 5−е место. Это главное сказочное русское имя подспудно набирало популярность вопреки урбанизации, утрате крестьянских корней, привычке к отдельной городской квартире. А вот любимые женские имена той эпохи — Лена, Таня и Наташа — до революции были в 5−6 раз менее популярными, чем в 60−е годы.

История и социология имен — удивительная, мало изученная и интригующая область знания. Она может открыть корневые механизмы культуры — то, какие именно «культурные коды» и «программы» мы передаем своим детям и почему.

Наша история последнего века — это череда революций. Это видно и по динамике имен. В ХХ веке есть лишь два относительно стабильных периода. Первый — в самом начале века, когда большинство населения России было крестьянским и родители называли детей по святцам, выбирая примерно из десятка наиболее благозвучных привычных имен. Второй — это времена брежневского застоя, когда сформировались новые «святцы», рожденные городской массовой культурой.

Большинство родителей выбирало тогда всего из дюжины имен не потому, что этого требовал некий писаный канон, а просто в едином неосознанном порыве. Такова механика плотного гомогенного бесклассового и стабильного общества. Называть своих детей «как все» — все равно что голосовать против революций, войн, перемен, экспериментов.

«Застойный консенсус», если судить по именам детей, оказался именно таким, нереволюционным: имена вроде Сталины или Марлена (от «Маркс, Ленин») не прижились. Но это был еще и русский консенсус: довоенное увлечение именами западных революционеров вроде Альфреда и Адольфа было прервано войной, а демонстративное западничество интеллигентов-шестидесятников оказало на народ лишь умеренное влияние. Но это не был в полной мере традиционный, русско-крестьянский, консенсус: слишком «селянские», как тогда казалось, имена вроде Ивана и Василия теряли популярность, а распространенные до революции Прасковьи и Евдокии почти полностью исчезли.

Советский народ наполовину наследовал русской традиции, наполовину мелкодворянским и разночинским экспериментам с именами конца ХIX — начала ХХ века. Так, поэт-имажинист Мариенгоф вспоминал, что в дореволюционной гимназии его имя — Анатолий — звучало диковато: отец «программировал» сыну необычную судьбу, но после революции Анатолии стали встречаться чаще, да и куда более «диких» имен стало много.

Сегодня мы переживаем, судя по именам, эпоху нестабильности, очередную революцию. И снова смелые, но «попадающие» в общественный вкус родители оказываются в авангарде создания моды. В ближайшие годы еще более привычными для нас станут имена соседних традиционных культур (например, Эльдар и Лейла), набирают силу и дальнейшие эксперименты с поисками и придумыванием «настоящих» русских или греческих имен (Злата, Всеслав, Платон, Мирослава), что является сознательным массовым противовесом увлечению «шикарными» именами, звучащими нарочито по-иностранному (Элеонора).

Когда и чем эта революция закончится, мы предсказать не беремся. Но с Мишей и Машей вряд ли что-нибудь случится.