--

Утопия 60

Почему великое поколение шестидесятников проиграло и коммунизм, и демократию

На прошлой неделе страна узнала о смерти поэта Андрея Вознесенского и математика Владимира Арнольда. Оба они - шестидесятники, представители самого плодотворного советского поколения. Именно оно придумало львиную долю того, чем мы пользуемся и гордимся сегодня, - от водородной бомбы до советской киноклассики. Между 1956 и 1968 годами у нашей страны был шанс на успешную модернизацию, а у ее лучших людей - настоящая большая утопия. Тогда казалось, что можно примирить коммунистический эксперимент и индивидуальное творчество, "все для блага человека" и общее благо. Как произошел трагический разрыв между этими понятиями? Когда шестидесятники проиграли свои идеалы и с чем остаемся мы?

9 июня 2010, №22 (150)
размер текста: aaa

Нет искусства шестидесятников, и нет определенного признака, который бы его объединял, — говорит режиссер Марлен Хуциев, автор одного из главных шестидесятнических фильмов «Застава Ильича» («Мне двадцать лет»). — Если взять Вознесенского, разве он похож на Евтушенко или Ахмадулину? Они все очень разные, их невозможно объединить в одно направление. Другое дело, что тогда возникли условия, благоприятные для существования разных художников. То, что они были разные, и было общим — такой вот парадокс.

Впрочем, из дня сегодняшнего шестидесятничество на первый взгляд кажется эпохой цельной. У нее даже есть четкие хронологические границы: 25 февраля 1956 года на ХХ съезде КПСС Никита Хрущев зачитал доклад, раз­облачающий культ личности Сталина, — для многих это стало обещанием свободы и началом эры «социализма с человеческим лицом», а 20–21 августа 1968 года советские танки вошли в Прагу, задавив демократические реформы в Чехословакии.

На самом же деле 60-е были эпохой, полной внутренних противоречий. И ее уникальность как раз состояла в этом «единстве противоположностей»: коммунизма и индивидуализма, тонкого вкуса и откровенного мещанства, естественнонаучной и гуманитарной картин мира, урбанизации и стремления к природе, демократии и технократии — из этих оппозиций, образующих диалектические единства, и состояла шестидесятническая утопия.

Позже, когда эта утопия развалилась, рассыпались и оппозиции, превратившись в зоны конфликтов 70-х, 80-х, 90-х и нулевых, став болевыми точками и неврозами современного общества. Именно шестидесятники подарили нам сегодняшнюю жизнь — со всеми ее трудностями, противоречиями, войнами и надеждами.

Коммунизм — индивидуализм

Единство общественного и личного, характерное для 60-х, сменилось противостоянием и даже конфликтом. Начиная с 70-х личное пришло в противоречие с государственным

— Для нас коммунизм — мир свободы и творчества, — сказал во второй половине 90-х Борис Стругацкий. В 1961 году, когда КПСС приняла Программу строительства коммунизма, большинство советских интеллигентов не видели никакого противоречия между коммунизмом и индивидуализмом. И даже в 1972 году, уже после разгрома Пражской весны и утраты шестидесятнических иллюзий, Андрей Вознесенский писал: «Даже если — как исключение // вас растаптывает толпа, // в человеческом // назначении // девяносто процентов добра».

По сути, в своей программе партия пообещала советским людям очередную утопию: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».

— Программу партии обсуждали на кухнях, — рассказывает вице-президент Академии сельхознаук Лев Эрнст. — Но вокруг меня никто не верил, что коммунизм через двадцать лет будет. И я тогда считал, что нельзя устанавливать сроки для наступления коммунизма.

Идеология 60-х представляет разительный контраст с идеологией самопожертвования и государственной сверхцентрализации, характерной для сталинизма. Идея мирного коммунистического строительства обращается к личному интересу: «все во имя человека, для блага человека».

В результате новых подходов в хозяйственной политике в 1965–1970 годах наметился самый мощный экономический рост за 30 лет: в среднем темпы роста составили 8,5% в год. У населения образовались колоссальные накопления — более $100 млрд по официальному курсу. Тогдашний премьер Алексей Косыгин в 1966 году так доказывал Брежневу на заседании Политбюро необходимость строить завод: «Когда-нибудь эта денежная масса лавиной обрушится и раздавит всех… Нас в первую очередь! Чтобы изъять из кубышек эти миллиарды, надо выбросить на внутренний рынок не ювелирные изделия и импортный ширпотреб, как сегодня, а нечто более весомое. Этим “более весомым” и будет наш новый отечественный автомобиль, созданный на основе западных технологий!»

«Ну что ж, Алексей Николаевич, убедил! — ответил тогда Брежнев. — Дай указание своим подчиненным— председателю КГБ и министру Внешторга, чтобы они выяснили, в какой стране можно дешевле приобрести завод… Даем тебе полгода».

Таким образом, именно экономические соображения, то есть угроза инфляции, и создали основание для потребительского бума, который с неизбежностью привел к индивидуализации быта советского человека.

Ключевой тезис Программы КПСС: «Коммунизм — это высокоорганизованное общество свободных и сознательных тружеников». Это позволило продвинутым марксистам вроде Мераба Мамардашвили переосмыслить ортодоксальный марксизм-ленинизм: «В философии свободой называется внутренняя необходимость. Необходимость самого себя».

Население начало переселяться из коммуналок в отдельные квартиры с кухнями и кухонными разговорами: сюда можно было смело звать друзей, собственноручно формируя себе круг общения. А 14 марта 1967 года вводится пяти­дневная рабочая неделя с двумя выходными, и у советского человека появляется наконец личный досуг.

Но парадоксальным образом государственная забота об автономной жизни человека приводит к росту коллективизма, фактически к стихийному коммунизму.

— Шестидесятничество запомнилось высоким накалом дружеских отношений, — вспоминает правозащитник, участник диссидентского движения Борис Золотухин. — Это был апофеоз дружбы. У нас не было иной возможности получить информацию — только общаясь друг с другом, мы могли что-то узнать.

После сталинских репрессий, когда без опасности для своей жизни и свободы близкими друзьями можно было считать всего несколько человек, дружеские компании времен оттепели были поистине огромными — по 40–50 человек. При всех внутренних разногласиях и противоречиях общество было очень консолидированным: все общались со всеми, и даже Хрущев спорил с деятелями культуры, а те ему отвечали.

Самым мощным ударом по этому стилю жизни и по самому режиму стал разгром Пражской весны. Советская интеллигенция была вынуждена как-то соотнестись с этим событием, занять какую-то позицию по отношению к нему. И тут выяснилось, что единой позиции у нее нет.

Ввод советских войск в Чехословакию, которая занимала тогда первое место в мире по числу коммунистов на тысячу жителей, консолидировал ряды диссидентов-запад­н­иков вроде Андрея Амальрика, Натальи Горбаневской или Ларисы Богораз. Марксисты-романтики вроде Александра Зиновьева и Роя Медведева утверж­дали, что руководство партии отклонилось от «подлинных» Маркса и Ленина. Националисты-почвен­ники вроде Игоря Шафаревича и Александра Солженицына выступили не только против марксизма, но и вообще против всего модернизационного западнического проекта.

Утопия разложилась на официозный коллективизм и разные формы нелегального индивидуализма, более или менее радикального. Уже в начале 80-х во всех вузах страны на занятиях по истории КПСС читалась особая лекция, которая объясняла, почему, в силу каких «субъективных и объективных» причин коммунизм так и не был построен в намеченный срок. Острой, почти аллергической реакцией на этот недостроенный коммунизм стал тотальный индивидуализм 90-х, который принял вовсе не те утопические формы свободы творчества, о которых мечтали шестидесятники.

Вкус — мещанство

Потребительский бум в 60-е породил утопию личного вкуса: вещь должна была служить эстетике и практике коммунизма, а не безудержному «вещизму». В застойные 70-е потребление сдерживалось только дефицитом, но не вкусом

— Это было начало эпохи потребления, — вспоминает писатель Сергей Хрущев, сын Никиты Хрущева. — Появилась какая-то уверенность в будущем. Был рост рождаемости: в год от трех до пяти миллионов человек. Но глобального потребления не было — каждый новый сорт колбасы был открытием. Появление в магазинах чешских шпикачек, возможность купить мяса и приготовить шашлык — вот потребление тех лет. Когда вдруг вы обнаруживаете, что в Крым можно доехать на машине, а до этого ведь были только проселочные дороги.

Рубеж 50-х и 60-х был уникальной эпохой веселого потребления, своеобразного потребительского драйва. В эту короткую эпоху вещь была одновременно утилитарной и символичной. Она была знаком коммунистической утопии, и охотились за ней так же, как если бы это была вещь из самого Города Солнца, придуманного Томмазо Кампанеллой.

Именно поэтому шестидесятничество сочетало в себе борьбу с мещанством и «вещизмом» и потребительский бум начала 60-х, стремление к простоте и функциональности и небывалый для советского времени подъем промышленного дизайна.

На рубеже 50-х и 60-х появляется понятие советского «вкуса» как отражения социалистической культуры и понятие «красоты», которое было подчеркнуто рукотворным: красивым можно было не родиться, а стать благодаря одежде, прическе и макияжу.

Вкус — это простота и пропорциональность. Характерно, что первые звезды советского подиума — Регина Збарская, Мила Романовская, Галина Миловская — были обыч­ными женщинами за 30, а в дома моделей принимали манекенщиц с самыми разными фигурами, вплоть до 60-го размера.

60-е — это эпоха любви ко всему новому. Тогдашний потребитель в каком-то смысле чувствовал драйв первооткрывателя. Новые вещи «добывали» с тем же энтузиазмом, что и полезные ископаемые: важно было стать первым. Этот драйв как бы снимал с предмета мещанский, «вещистский» налет и наделял его символической ценностью.

— Многие говорят, что первые джинсы появились у кого-то там… Это все вранье. Первые джинсы в Ленинграде, по крайней мере белые, были у меня! — заявляет поэт Анатолий Найман. — В 1964 году. Настоящие. Американские.

Вещами мерялись, как рекордами.

— У Высоцкого тогда уже был голубой «Мерседес», первый в Москве, — говорит режиссер Александр Митта. — Потом такой же появился у Никиты Михалкова, еще более голубой.

В эстетической системе 60-х была раздвоенность, которая позже, при распаде шестидесятнической утопии, стала конфликтом, невротизировавшим общество 90-х и нулевых. Предметы вызывали двойственные чувства: ими гордились и в то же время их стеснялись.

— У меня был потрясающий песочный пиджак мелкого вельвета от сестры Набокова — привезли кому-то, оказался мал, — вспоминает Анатолий Найман. И он же рассказывает: — Евтушенко был щеголь. Мы идем как-то страшной зимней московской улицей, а он — из ресторана, в какой-то шубе не нашей, шикарной, расстегнутой. Навстречу ему папаша в ватном пальто и мальчик. Евтушенко расставил руки и громко сказал: «Вот мой народ!» И вдруг этот папаша в ватнике остановил его и спрашивает: «Ты, парень, из какого цирка?»

Во многом мещанство 60-х было синонимом комфорта: вера в утопию боролась с ним как с тем, что держит ее в настоящем, не давая устремиться в светлое будущее. Но парадокс в том, что одежда и мебель 60-х, за которыми охотились и которые, как в пьесе Виктора Розова «В поисках радости», рубили шашкой в приступе пролетарского гнева, были как раз не комфортными. Они были футуристическими.

60-е — время помешательства на всем искусственном, от тканей до меха и волос: в моду входили парики и шиньоны, волосы красили во все цвета спектра, причем как с помощью специальных красок, так и подручными средствами вроде перекиси водорода или чернил, разведенных в воде.

Тогда же в моду вошли геометрические силуэты, серебристые платья, похожие на скафандры, короткие трапециевидные пальто веселых цветов и абстрактные узоры а-ля Пикассо — визуальный футуризм, скопированный советской бытовой культурой 60-х у Кристиана Диора и других западных дизайнеров.

При этом модные синтетические ткани кололись, прилипали к телу и заставляли своего обладателя потеть в любую погоду; модные остроносые шпильки деформировали женскую стопу, застревали в ребристых ступенях эскалаторов и пробивали дырки в асфальте; за модными низкими журнальными столиками было неудобно сидеть. Но все эти вещи обладали не утилитарной, а символической ценностью — как материальные признаки утопии, которая вот-вот станет явью.

Но уже в середине и особенно в конце 60-х, когда эта утопия начала рушиться и перестала обеспечивать сферу советского потребления символическим капиталом, мещанство набрало небывалую силу, потому что футуристические вещи, накопленные советскими гражданами в стремлении приблизить будущее, стали просто вещами. В начале 90-х, когда на короткий срок своеобразной географической утопией для нас стал Запад, «вещизм» нового русского человека вновь стал символическим и первооткрывательским, но еще быстрее — с крушением веры в очередную утопию — превратился в обыкновенное челночество.

— У меня не было шока от конца 60-х, — говорит Александр Митта. — Настоящий шок наступил позже, когда выяснилось, что для многих поздний застой 80-х с его тупым потребительским мещанством — накопить на машину, купить дачу и т. д.— оказался привлекательнее драйва, внутренней свободы, творческих поисков и, да, бытовой неустроенности 60-х.

Физики — лирики

В 60-е между естественнонаучной и гуманитарной картинами мира не было конфликтов: обе они были элементами единой утопии нового человека. Уйдя в профессию или в диссидентство, и физики, и лирики потеряли влияние на общество

Образ гармоничной личности, которого требовала шестидесятническая утопия, определили два стихотворения Бориса Слуцкого: «Физики и лирики» и «Лирики и физики». В них человек-физик с логарифмами и формулами противопоставлялся человеку-лирику с рифмой и строкой, но всем было ясно, что никакого противопоставления на самом деле нет.

Житель Утопии — умный, веселый, позитивный, работающий на благо цивилизации, на ее будущее. Таким героем не мог стать партработник (официоз, сталинизм), колхозник (необразованность, приземленность), пролетарий (то же, что и колхозник), служащий (человек из настоящего). На титул нового человека претендовала только интеллигенция — инженерная, научная и творческая.

— Противопоставления не было, — вспоминает Михаил Маров, инженер и астроном, запускавший в начале 60-х первые аппараты на Венеру. — Если это были разумные физики, то они уважали лириков. И считали приобщение к лирике составной частью своего мировоззрения. Я абсолютно ассоциирую себя с шестидесятниками. И поэтому сильно переживаю смерть Андрея Вознесенского. Мне была близка поэзия и его, и Рождественского, и Евтушенко. Бегал в Политех… Это входило в понятие «интеллигентность».

А Вознесенский в 60-х писал: «Женщина стоит у циклотрона — // стройно, // слушает замагниченно, // свет сквозь нее струится, // красный, как земляничинка, // в кончике ее мизинца…»

Физики интересовались гуманитарными проблемами, причем не только поэзией, но и социальными идеями, лирики вдохновлялись научно-технической утопией. Появившиеся после 1953 года философы и социологи во многом приняли научно-инженерное мировоззрение: мир можно и нужно менять, причем по науке, по проекту.

Символами времени стали фильмы «Девять дней одного года» и книга Стругацких «Понедельник начинается в субботу»: «“А чем вы занимаетесь?” — спросил я. “Как и вся наука, — сказал горбоносый. — Счастьем человеческим”».

Надо сказать, что «свободный физик» сделал в 50–60-е столько, что и сейчас трудно поверить. Из 19 российских Нобелевских лауреатов десять получили свои премии в 1956–1965 годах: из них двое — литераторы (Михаил Шолохов и Борис Пастернак), а остальные — физики и химики. В 1954-м в Обнинске построили первую в мире атомную электростанцию. В 1957-м — синхрофазотрон в только что созданном международном Объединенном институте ядерных исследований в Дубне, который и сегодня является крупнейшим научным центром.

В 1957-м СССР запустил в космос спутник, а уже в 1961-м — Гагарин со своим «Поехали!». В 1955-м, после «письма трехсот», началось создание генетических и биохимических лабораторий, и хотя академик Лысенко в 1961-м еще вернулся, в международных журналах уже появились работы наших генетиков.

Гармоничный человек будущего трудился в лаборатории, играл на гитаре, вел диспуты об обитаемости Вселенной в кафе «Интеграл» новосибирского Академгородка, посещал в Москве спектакли театра на Таганке и «Современника», вечера поэзии в Политехническом музее. Последнее, кстати, хорошо показывает, как создавался миф. Вот что говорит Марлен Хуциев:

— Что касается поэтических вечеров в Политехническом, то это я случайным образом возродил традицию. И массовый характер такие вечера приобрели именно после той сцены в «Заставе Ильича». До этого поэты шестидесятых по отдельности выступали на разных площадках. Я просто собрал их вместе. И уже после начались их выступления на стадионах.

Логическим продолжением симбиоза физиков с лириками стала общественная деятельность крупных ученых, прежде всего Андрея Сахарова, в 1966-м подписавшего коллективное письмо об опасности возрождения культа Сталина. Наряду с учеными — Капицей, Арцимовичем, Таммом — среди «подписантов» были писатели: Катаев, Некрасов, Паустовский.

— У меня не было намерения что-то кардинально поменять в стране, — говорит Михаил Маров. — Многое из тех принципов, на которых строился социализм, меня удовлетворяло. И я думал, что нужно немножечко отходить от консервативных концепций. И поборником такого направления был очень уважаемый не только мной, но многими людьми Андрей Дмитриевич Сахаров, который как раз говорил о социализме с человеческим лицом.

«Еще не стал реальностью научный метод руководства политикой, экономикой, искусством, образованием и военным делом», — писал Андрей Сахаров в своей первой общественно-политической статье «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Дело было в 1968 году, в самый разгар Пражской весны, когда советские танки еще не вошли в Чехословакию. В апреле Сахаров еще рассчитывал на обсуждение своих идей с руководством страны и обществом, но к августу столичная интеллигенция уже не надеялась на равноправное участие в жизни страны. Коммунизм с человеческим лицом не получился.

Вот что говорит один из главных диссидентов страны Сергей Ковалев:

— Мне приходилось не раз слышать от своих коллег: «Ты же понимаешь, что ты состоявшийся ученый, и понимаешь, что такое профессионализм. Что ты лезешь в политику, где ты дилетант? Ты же презираешь дилетантизм». Мне кажется, что это неискреннее суждение. Было стремление заслужить право на самоуважение. Вот и все. Самые неглупые из нас отлично понимали, что все наши поступки и заявления носят характер совсем не политический. Это характер нравственной несовместимости… Меня посадили в самый разгар работы. Десять лет лагеря и ссылки. Потом меня выселили из Москвы. А что такое перерыв на 13 лет в науке?

Уйдя в диссидентство или сугубый профессионализм, шестидесятники фактически лишились возможности отстаивать свои идеалы в дискуссии с властью. Временный всплеск активности ученых и писателей в перестройку был исключительно диссидентским, антисоветским. Шестидесятники лишь помогли номенклатуре разрушить СССР, но позитивной прогрессистской коммунистической утопии уже не было. Физики и лирики — два полушария гармоничной личности — разошлись в разные стороны, и в пространстве между ними образовалась идейная пустота 90-х.

Город — целина

В 60-е урбанизация и единство с природой были частью одной социальной реальности. Сегодня на месте утопии остались бетонные джунгли, стихийные дачи, туризм и дауншифтинг

Столетиями человек бежал от дикой природы к комфорту. Из пещеры — в избу, из избы — в квартиру с газом, электричеством, водопроводом и унитазом. Шестидесятники оказались первым поколением, в котором массово произошло и обратное движение.

40,3% городов СССР были построены после 1945 года. При этом пик строительства пришелся именно на 60-е годы. Бурный рост урбанистической среды создал новый имидж советской культуры: ее крестьянско-поселковый облик начал стираться и обретать городские черты. Даже деревня начала урбанизироваться благодаря хозяйственной моде на крупные агропромышленные комплексы.

Весной 1959 года триста студентов-физиков из МГУ поехали в Северный Казахстан строить дома, телятники и курятники. Так началось движение стройотрядов, которое захватило практически все вузы страны. Целина (непаханая земля) стала еще одним словом — символом эпохи.

— На волне патриотического движения по освоению целины на восток с песнями и плясками шли комсомольские поезда. Главный лозунг — «Все на целину!» — вспоминает актер Игорь Кваша. — И мы подумали: а почему бы не создать свой комсомольский театр там?

Решалась государственная задача — освоить новые земли, повысить урожайность. Молодежный драйв был частью государственного проекта. Многих это отпугивало. Тогда в среде ученых родилась мода на другую форму бегства к природе — туризм и экспедиции.

Под рюкзаки становились все: и те, кто должен был это делать по долгу службы (например, геологи), и те, чья работа этого совершенно не требовала. К примеру, физик, нобелевский лауреат Игорь Тамм был заядлым альпинистом (говорят, ему принадлежит афоризм: «Альпинизм — это не самый лучший способ перезимовать лето», который потом широко вошел в оборот с вырезанной частицей «не»).

Походно-экспедиционное движение захлестнуло страну. В каждом вагоне поезда или электрички можно было встретить бодрых парней с подругами в ковбойках и кедах. Это была субкультура брезента: куртки-штормовки, рюкзаки, палатки. В отличие от современной синтетики, все это безбожно промокало даже при средненьком дожде. Но все равно брезент казался привлекательнее железобетона «мещанских» квартир.

— Сейчас уезжают в Таиланд или на юг Индии, а тогда можно было взять палатку и гитару и рвануть дикарем на море, в лес или еще куда-нибудь. Для ученых это был естественный образ жизни, — вспоминает Александр Митта.

В 60-х явных противоречий между городом и природой не было. Герой с рюкзаком штурмовал горные перевалы, переправлялся через реки и вскрывал тесаком банку тушенки. Потом он возвращался домой, мылся, брился, надевал свитер и отправлялся в свою лабораторию штурмовать атомное ядро или живую клетку. «Уход в поле» был лишен пафоса, поскольку подразумевал возвращение.

Но постепенно и этот образ переставал быть бесконф­ликтным. В фильме Киры Муратовой «Короткие встречи» главный герой, которого играет Высоцкий, тот самый странник с гитарой, мотающийся туда-сюда, свободный, независимый, презирающий карьеру и материальные блага, оказывается меж двух героинь: одна — простая деревенская девушка, которая пешком уходит в город за какой-то неведомой ей самой «другой» жизнью, вторая — городская райкомовская чиновница, которая контролирует сдачу в эксплуатацию новых хрущевок и которую от всего этого тошнит. И выясняется, что по-настоящему духовный, полноценный человек (герой Высоцкого) может быть собой только в неокультуренных местах, вдали от общества, не вписанным в социум. Все остальное его ломает.

К началу 70-х внутренний туризм начал приобретать черты внутренней эмиграции. Авторская песня постоянно балансировала на грани подполья и одобрения: слеты бардов то поддерживались, то запрещались.

— Я и мои друзья ходили в походы, — рассказывает адвокат Борис Золотухин. — Это была возможность уйти от пропаганды. Иллюзия полной свободы — скрыться в герметичном кругу друзей. И потом, в Москве западные радиостанции глушили, а в лесу «Спидола» все прекрасно брала…

Сейчас попытки бежать от благоустроенной, но и конф­ликтной городской среды называются по-другому. И если бы в 60-е кто-нибудь сказал стройотрядовцу, геологу или туристу-воднику, что тот занимается дауншифтингом, то в ответ, скорее всего, получил бы по морде. А зря.

Демократия — технократия

Правление в утопии 60-х опиралось на народ, но править должны были культурно и научно оснащенные прогрессоры. С гибелью идеи прогресса возник ложный выбор между властью толпы и сильной рукой

«При демократическом управлении согласно жела­ниям большинства был бы остановлен прогресс, так как прогрессивное начало сосредоточено в небольшом количестве людей… Поэтому демократический принцип управления людьми только тогда и действует, когда он связан с обманом одних другими». Этот афоризм нобелевского лауреата Петра Капицы образца 1960 года здорово иллюстрирует демократическую утопию 60-х — ее логическую оснащенность, иронию, а также необходимость непротиворечивого соединения «власти народа» и «власти знающих».

На определенных направлениях прогресс, прямо по Капице, и был остановлен демократическим путем — в перестройку. Почему?

— Никита [Хрущев], выпив, стал в очень резкой форме обвинять писателей в том, что они плохо помогают партии в строительстве коммунизма. А когда Маргарита Алигер попробовала с ним не согласиться, он, потеряв всякий контроль над собой, орал как резаный: «Вы вообще не понимаете, в каком положении страна. Мы селедку на золото покупаем, а вы тут пишете. Что вы пишете?» — вспоминает Игорь Кваша.

Но на самом деле 1963 год, когда интеллигенция начала опасаться возвращения к сталинизму, был временем, когда государство было еще близко к народу, а страна не была еще «этой страной».

— Это был такой розовый период отношений с властью, — вспоминает Александр Митта. — Нам нужно было показать и народу, и власти, что мы делаем жизненно важные вещи.

— До 1964 года я жил в семье руководителя государства, и у нас были постоянные разговоры о политике, — говорит Сергей Хрущев, сын тогдашнего генсека. — Реформы подразумевали демократизацию экономики и политической жизни. Не сама собой появилась относительная свобода волеизъявления, относительная, но немыслимая еще в сталинское время… Люди жили своей жизнью, но без реформации этого всплеска никогда бы не произошло.

С ним не соглашается Марлен Хуциев:

— На самом деле оттепель началась раньше, сразу после смерти Сталина, еще до XX съезда. А когда этот съезд проходил, я уже снимал «Весну на Заречной улице». Это потом оттепель стали приписывать Хрущеву.

СССР к началу хрущевской оттепели имел большой потенциал, накопленный внутренней энергетикой и свободой малых групп, семинаров, кружков, причем не только в физике, инженерии, литературе, но даже в социальных науках (Московский методологический кружок работал на философском факультете МГУ уже с 1952 года). И поэтические чтения в Политехническом музее, и семинары у Ландау, и обсуждения продвинутой логики на примере «Капитала» Маркса были связаны общей стилистикой и общей утопией. Ее можно назвать «демократической», но сутью была не просто свобода мнений, а свобода обоснованного творческого высказывания. За глупость и бесталанность можно было получить, и очень жестко.

И разве не могут политические обсуждения и управленческие решения быть организованы столь же свободно, научно и эффективно, как математический или философский семинар? Ничто, казалось, не мешало двигаться в этом направлении. Но…

«Нами управляют жлобы и враги культуры. Они никогда не будут с нами. Они всегда будут против нас. <…> И если для нас коммунизм — это мир свободы и творчества, то для них коммунизм — это общество, где население немедленно и с наслаждением исполняет все предписания партии и правительства» — так описывал Борис Стругацкий контекст создания «Трудно быть богом». В 1963 году, когда романы Стругацких публиковались почти без цензуры, едва ли не ключевыми героями стали прогрессоры, агенты коммунизма на планете, где правит дикое Средневековье. Это можно понять и как обсуждение роли интеллигенции в СССР: насколько можно вмешиваться в дела дикарей, чтобы не навредить, а помочь им постепенно двигаться к прогрессу?

Когда же в конце 60-х выяснилось, что СССР не экспериментальное государство, строящее коммунизм, а просто империя безо всяких высоких целей, интеллигенция ушла во внутреннюю эмиграцию. «Если выпало в Империи родиться, // Лучше жить в глухой провинции у моря», — писал Иосиф Бродский.

Впрочем, в разочаровании в СССР «агрессивность» империи сыграла, возможно, не большую роль, чем другой фактор: партийная элита перешла в стадию затвердевания и уже сама не хотела строить коммунизм, и уж точно никого не пускала «наверх». Были отменены сталинские нормы кадровой ротации — в высших органах партии на 1/4 и в областных и районных на 1/3. Тем самым были созданы условия для застоя 70–80-х и формирования класса партийно-советской бюрократии — номенклатуры. Войти во власть технократам становилось все сложнее, да и в науке и в культуре прекращались ротация и движение. Как в анекдоте про Шостаковича из книги Михаила Ардова: «Во время войны Дмитрий Дмитриевич был в Куйбышеве, там он увидел и запомнил такое замечательное объявление: “С 1 октября открытая столовая здесь закрывается. Здесь открывается закрытая столовая”». С 70-х годов СССР начал становиться «закрытой столовой».

Те союзы, которые иногда складывались у шестидесятников с номенклатурой в последующие годы, оказывались трагическими. Участники V съезда Союза кинематографистов, который состоялся 13 мая 1986 года, впоследствии извинялись за революционное свержение «ретроградов» и классиков советского кино Льва Кулиджанова и Сергея Бондарчука. А авторы письма в поддержку Ельцина в октябре 1993-го впоследствии вряд ли могли гордиться стилем и содержанием этого послания, оправдывавшего расстрел Белого дома: «Слава Богу, армия и правоохранительные органы оказались с народом». С началом же первой чеченской войны смысл диссидентства снова стал советским: шестидесятники порвали с властью навсегда.

Они были элитой огромной страны в эпоху ее исто­рического шанса. Но именно их «технократизм» и «элитаризм» вступили в противоречие сначала с авторитаризмом партийной номенклатуры (и проиграли), а потом, в 1993-м, с реальными желаниями масс (и тоже проиг­рали). Мечта в очередной раз не выдержала столкновения с реальностью.

Фото: Marc Garanger/CORBIS/FOTOSA.RU; RUSSIAN LOOK; GAMMA/EYEDEA/EAT NEWS; Time & Life Pictures/GETTY IMAGES/FOTOBANK; Dean Conger/CORBIS/FOTOSA.RU; Dean Conger/CORBIS; РИА НОВОСТИ

При участии Евгения Гусятинского, Саши Денисовой, Дмитрия Карцева, Константина Мильчина

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
cvbcvb xcvxcv 15 января 2015
Уникальный и действующий продукт который реально помогает бросить курить за 2 дня! Я ЭТО СДЕЛАЛ и вы сможете!вот я все описал --- stopsmok.gu.ma
Мельников Алексей 15 января 2015
С десяток лет назад в театр Юрия Любимова на Таганке пришли почти все главные делатели хрущевской оттепели. Кто надышал ее своими пылкими сердцами. Основные сменщики курса. Точнее - те, кто сумел пережить юбилейные полвека с момента той, давней пересадки: из несущегося по строгому расписанию прямо в тупик марксистско-сталинского состава - в другой, с гораздо менее сформированным графиком, но наверняка не сходящий с демократических рельс, жесткий и неотапливаемый вагон.
Говорили о главном. О том, кто такие шестидесятники. Зачем они были нужны? Потребуются ли в дальнейшем? Журналист или телеведущий Александр Архангельский (шестидесятник не по возрасту, а скорее по духу) предположил, что - не исключено. Могут пригодиться. Первого и, не дай бог, последующего призывов. В свете-то назревающего в стране очередного культа - на этот раз безличности. Все может быть. И второй XX съезд - в том числе. Что не хотелось бы.
У слова попасть в историю есть, как минимум, три смысла: вляпаться, прославиться и непосредственно - проникнуть в нее. Изнутри. Именно третье ощущение господствовало в тот вечер на Таганке. Вот она - живая отечественная летопись на расстоянии вытянутой руки. Искушение дотронуться, честно говоря, так и разъедало. Как выяснилось, не только меня, но и гораздо более искушенных в таких делах московских репортеров.
Одна из них, оказавшись в кругу сразу нескольких светил шестидесятничества - Василия Аксенова, Юрия Любимова, Татьяны Заславской, Марлена Хуциева, Евгения Ясина, Гавриила Попова, Людмилы Алексеевой, Петра Вайля, Арсения Рогинского - не поверила своему счастью, что может вот так запросто не только "живьем" увидеть нашу великую историю, но даже до нее дотронуться. Что самими шестидесятниками тут же было обращено в смех. В частности Петр Вайль на правах ведущего пообещал выставить в перерыве в фойе театра для "дотрагивания" любого из своих великих соратников.
- Стас Рассадин впервые произнес это слово - шестидесятники, - поделился с публикой Василий Аксенов. - Это не просто ребята, сказал он Катаеву, когда мы в ресторане отмечали пятилетие журнала "Юность", это - шестидесятники. Тогда в журнале вышел мой первый роман. И вот Катаев наливает стакан, подходит ко мне и говорит: "Пью за вас, старик"...
Где тот стакан?.. Мысль о том, что быть ему на открывшейся в эти дни в Историческом музее выставке с таким характерным метеорологическим названием как "Оттепель", не покидала. Там нынче собраны самые знаковые в стране "метеорологические" предметы. В данном случае - предметы одежды. Для лютых стуж - истинная фуражка Сталина. Для легких заморозков - шляпа Хрущева. Тоже, естественно, настоящая. Для более солнечных дней - кепка Окуджавы. Кто бы мог подумать, что кепчонка бывшего учителя литературы калужской средней школы может наряду с треуголкой Петра или шапкой Мономаха стать музейным экспонатом. Стать ИСТОРИЕЙ. Фуражка, шляпа, кепка...
- Эклектика - вот отличительная черта 60-х, - прокомментировал "кепочную" линию в нашем недавнем прошлом Петр Вайль. - Это разрушение большого стиля, того самого, которым мы любуемся в сталинских высотках...
Появление "я" там, где торжествовало "мы". Первые сомнения в том, а правильно ли то, что делают все? Или наоборот: всегда ли то, что делают все - правильно?
- Шестидесятые - это вот, что такое, - продолжал докапываться до корней шестидесятничества Петр Вайль. - Это, когда ты не знаешь, как поступать, то поступаешь по совести...
- Я не знаю, что такое шестидесятники, - пожаловался самый выдающийся из них Марлен Хуциев. - Мы делали свое дело - и все...
Делали свободу? Нет, Хуциев делал "Июльский дождь", "Заставу Ильича". Делал, очевидно, свободно. Ну, и талантливо, естественно. И свобода, судя по всему, мультиплицировалась наружу. В общество. И наоборот: от освобожденного общества - к художнику. Евгений Ясин: "Я полагаю, многие люди моего поколения в то время пережили чувство внутреннего раскрепощения, они захотели свободы и оказались готовы что-то сделать, чтобы она была. Не только для себя, для своих сограждан. И в шестидесятые годы многие из них что-то для этого сделали. Они, наверное, и есть шестидесятники".
Термин оказался достаточно неуловим. Или - напротив, излишне рассыпчатым. Его публика постоянно пыталась каким-то образом собрать, сложить, склеить, изваять - понять, в конце концов, что же мы, шестидесятники, такое сотворили. И кто мы такие есть. Короче - самоидентифицироваться. До конца не удалось. Что, в общем-то, обрадовало - у такого сорта единомышленников единомыслие не в почете. Что исключает всякий карьерный рост и прибыли на почве шестидесятничества - ни партии путевой не создашь, ни бизнеса, ни профсоюза диссидентского. Только в историю впишут, если повезет. А если не повезет - тем более. В смысле: если на Таганку будут теперь пускать только через Маркса, то шансов войти в историю для порядочных людей - не оберешься.
Алексей Мельников, Калуга.
Усувалиев Султан 8 декабря 2010
Какая же это "нетленка"? Очень поверхностная статья. Еще сыграл свою роль "коллектив" авторов.
Хотелось истории. Получил калейдоскоп фактиков.
Олег Иванович Сербинов 15 июня 2010
Русскую интеллигенцию начали истреблять во время октябрьского переворота. Когда завершили, тов.Сталин сказал, что мы уже не те русские, какими были до 17 года. И Русь у нас не та, и характер не тот. Прав. Страшно звучит редакционное - Программа строительства коммунизма, принятая КПСС, была проектом одной из фракций советской интеллигенции. Людей с "верхним" образованием ВКП[б] сама назвала интеллигенцией, сначала загнивающей, после воспитания - советской. Фракционеры - враги народа. Были творчески заблудившиеся, опоздавшие в партию. Их выпороли. Публично. Позволили, милостиво, периодически отмывать диктатуру пролетариата. Проще - тоталитарную систему. Появился прообраз социализма с человеческим лицом. Исполнителей назвали шестидесятниками. Сделали выездными. В ЦДЛ, ЦДРИ, ВТО уже проходили без очереди и не голодали. Рабочая молодежь и студенты, прорывавшиеся в политехнический, были обмануты, но не забыты. Сколько стихов и поэм про Великие стройки Коммунизма издали Женечки, Робертики, Андрюши... Огонёк напечатал - Ах ты сука, романтика, - Ах ты [б]лядская ГЭС, - Я приехала с бантиком, - А осталася без. И только грустный [но мудрый, вспомним "Метрополь"!...] Булат Шалвович успокоил: - А пряников, кстати, всегда нехватает на всех... За УТОПИЮ 60 - большая благодарность. И вспомнить, и покаяться. Казалось, состоявшийся компромисс с халявной, [б] - ской [сокращение, большевистской] системой позволил вмеру наполнить карман и параллельно утешить самолюбие минимальной реализацией себя в науке. Оказалось, неадекватно опустошил душу. Это и есть УТОПИЯ. У системы нельзя выиграть. -её не объехать, не обойти, единственный выход [?] Огорчает: всего два комментария. Третьим буду? Александру Иванову. Русское основополагающее понятие халява, формализованное Марксом, называется коммунизмом. Железной рукой можно загнать только в концлагерь, что убедительно доказали товарищи Джугашвили и Шикльгрубер. Они поссорились. Первый заказал второго. Заплатил немерянно кровью русских людей. Замочили. Мораль. История ничему не учит.
Александр Иванов 11 июня 2010
Почему великое поколение шестидесятников проиграло и коммунизм, и демократию Да очень просто - потому что не только шестидесятникам, но и пятидесятникам и сороковникам и прочим не были нужны по настоящему ни коммунизм ни демократия. Да, были отдельные граждане, смутно представлявшие себе две эти идеальные вещи, и даже пытавшиеся продвинуть их в жизнь. Но жизнь оказалась богаче и сложнее, никому не нужен коммунизм, всем нужна халява, никому не нужна демократия, всем нужна вседозволенность. Естественно, в таких условиях любое правительство пошло бы на сдерживающие меры, Российское не исключение - отсюда и тоталитаризм и прочее. Вторая причина - наращивание общеевропейской бюрократии, в результате исхода крестьян из деревни а рабочих от станка. Бюрократ - страшная образина, он способен спустить на тормозах любое благое дело, бюрократом быть сытнее и проще чем пахать землю, с бюрократом можно только тратить нефть и загнивать, строить коммунизм с ним невозможно. И наконец тратья самая главная причина - потому если бы не она, победить можно было бы первые две. Опыт показывает, что человечество можно загнать к счастью только железной рукой.Человечество привыкло как-то по простому, хоть и мучаясь, человечество надо заставить. Для этого надо бороться, иногда делая кучи ошибок, иногда уничтожая миллионы людей просто так - без цели, потому что счастье человеческое слишком глобально и сопротивление слишком сильно. Поколение шестидесятников конечно не боролось, оно вот именно играло....ну собственно и проиграло в итоге...
Василий Иванов 10 июня 2010
Почему великое поколение шестидесятников проиграло и коммунизм, и демократию
Очевидно, потому, что бОльшая часть населения вовсе не считает это поколение "великим". Этой части абсолютно чужды идеалы наиболее ярких представителей того поколения... Эти идеалы, мало того, что не обещают колбасу здесь и сейчас, так и еще старательно вытравливались государственной машиной.... И машина эта лишь на время сбавила обороты. Искусственный отбор.
Много безумных вещей натворили шестидесятники и русские интеллигенты. Но еще большим безумием будет отменить все общие вопросы и решать только частные. Рано или поздно каждому из нас придется принять участие в изобретении нового «мы». Нам придется возродить в себе дух интеллигенции, а значит, и шестидесятых.
Еще больше безумных вещей натворили НЕшестидесятники и НЕинтеллигенты. Большинству людей бесконечно далеки эти самые "общие вопросы". Причем, именно в нашей стране это большинство особенно большое. Тем, кто хотел бы заслужить "звание" интеллигента? Но это означает конец того государства, которое окончательно сложилось в последние 10-12 лет. С вероятностью построить новое. Но без гарантии "хорошего конца". А всем нужны "гарантии".... У интеллигентного человека вообще есть существенный недостаток перед типичным политиком(вообще, а в нашей стране в особенности): Он не может вдохновенно лгать. Поэтому он не сможет обещать контрактную армию, удвоение ВВП, португальский уровень или отсутствие падения рубля, если будет знать, что это ложь. А президент может. Работа у него такая - быть "гарантом".
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение