--

Рупор молчаливого большинства

Можно ли в России стать известным поэтом и не сесть в тюрьму

1 марта, в тот самый день, когда российская милиция стала полицией, поэт Всеволод Емелин был приглашен в ГУВД Москвы для профилактической беседы. По словам полицейских, некий гражданин из Кабардино-Балкарии попросил проверить один из текстов поэта на наличие в нем признаков разжигания национальной розни. Крамольное четверостишие было посвящено декабрьским событиям на Манежной площади: «В это время кавказцы режут русских на всех перепутьях // И отстреливают их из пистолетов наповал. // И чем больше застрелят, тем громче орут “Слава Путину!” // Это у них сейчас заместо “Аллах акбар!”».

Константин Мильчин поделиться:
23 марта 2011, №11 (189)
размер текста: aaa

Если меня осудят, я буду первым поэтом со времен Бродского, которого преследуют за его стихи, — радостно говорит Емелин.

Мы встречаемся с ним в небольшом кафе в центре Москвы. Хорошо поставленным голосом, заставляя оборачиваться людей за соседними столиками, поэт произносит:

— Ни фашистом, ни нацистом я себя не считаю. Я не считаю, что своим стихотворением я оскорбляю какую-либо нацию. Я не считаю, что какая-то нация ниже меня. И я не признаю своей вины: я никого не оскорблял.

Все формулировки отточены: последние две недели он дает по нескольку интервью в день. Говорит мне, что нисколько не удивлен, он давно ждал чего-то подобного.

— То есть вы были готовы идти на эшафот? — интересуюсь я.

— Нет. Я проверял границы — о чем можно писать и печатать. Где кончается свобода слова и начинается эшафот. Я не хотел никого оскорблять, мне было интересно анализировать точки пересечения дискурсов.

«Литературные премии // И места на Парнасе // Делят между евреями // И пидарасами», — написал Емелин в 2010 году. Либеральная общественность приняла это на свой счет и автора невзлюбила. Известие о возможном возбуждении против него уголовного дела вызвало в блогах ожесточенную дискуссию, стоит ли вообще его защищать. В каком-то смысле гораздо более экстремистская деятельность группы «Война» у той же социальной группы вызывает гораздо меньше вопросов.

— А у вас у самого вообще есть политические взгляды?

— Ну, какие-то есть, наверное. Хотя я бы даже взглядами это не назвал. Вот есть такой термин — «понятия», пусть он и немного блатной. Это какие-то принципы, заложенные в 14 лет во дворе. Последний кусок не брать. Наливать себе последним. Пустую бутылку на стол не ставить. Начальство, даже если оно очень нравится, в глаза не хвалить, а только ночью, накрывшись одеялом…

— Это похоже на мир ваших героев. Они же в основном простые ребята, с улицы.

— У меня разные герои. Я писал от лица ваххабитов, от лица нацистов из бункера Гитлера, от лица ребят, собравшихся на Манежке. Но на самом деле я пишу от лица тех, кто не имеет права на высказывание. Посмот­рите телевизор: там высказываются интеллектуалы, обслуживающие правительство, и интеллектуалы, выступающие против правительства. И все. Больше никто не имеет права голоса.

На самом деле Емелин лукавит. Да, у него есть тексты про Хорста Весселя («Что, Хорст Вессель, ты не весел? // Что, Хорст Вессель, ты не смел? / Ты не пишешь больше песен, // Ты, как лед, остекленел») и про смерть ваххабита («И под небом ночным, // Соблюдая черед, // Надругался над ним // Весь спецназовский взвод»). Но в основном его стихи написаны от лица среднестатистического обывателя мужского пола. Этот обыватель консервативен, ностальгирует по советским временам, которые он же сам и мифологизирует, и с недовольством смотрит на проезжающие по улицам дорогие джипы. А еще он склонен неизменно считать себя жертвой — властей, олигархов, гомосексуалистов, легальных или нелегальных эмигрантов.

«Только помните, что мы очень нежные,

Мы подвластны резиновым пулям и острым ножам,

По весне расцветают наши трупы-подснежники

По большим затаившимся городам.

И когда наши тела расцветут над свалками

Теплым светло-розовым цветом,

Мимо них пролетит кавалькада джипов с мигалками,

Салютуя из золотых пистолетов».

— А социальные сети вроде «ВКонтакте» или «Одноклассников» — разве это не голос тех, кого, как вы говорите, не пускают в телевизор?

— Я не хожу в социальные сети. К тому же в конце 1990-х, когда я начинал писать, еще не было никаких социальных сетей. И меня никто не хотел печатать.

— То есть вы — рупор безмолвного большинства?

— Да, наша улица — она молчит. Как писал Маяковский, «улица корчится, безъязыкая…» Да ее никто никогда и не слушал. А вот сейчас прямо на наших глазах происходит великая интернет-революция. До сих пор человечество делилось не на богатых и бедных, не на властителей и подчиненных. Оно делилось на людей, имеющих право говорить, и людей, имеющих право слушать. И только с появлением интернета люди, которые раньше могли только слушать, наконец смогли заговорить. И я — один из них.

***

Будущий рупор безмолвного большинства родился в Москве в семье военнослужащих. В школе, по собственному признанию, учился на тройки, потом «пять лет славно пьянствовал в Институте инженеров геодезии, аэрофотосъемки, картографии».

— Потом четыре года осваивал тюменский Север. Работал честно. Четыре года я вложил в то самое, на что мы все живем. Потом, когда понял, что алкоголизма больше не выдержу, вернулся в Москву, работал экскурсоводом. Началась перестройка, и я на экскурсиях всячески обличал проклятый кровавый кэпээсэсовский режим. Потом, когда все неожиданно развалилось, очень много кем работал. Это сейчас я старый и, в общем, не очень здоровый, а тогда был молод и здоров, работал монтажником, кровельщиком. И сейчас на старости лет продолжаю заниматься тяжелым физическим трудом — реставрирую одну из московских церквей, строю леса. Не для моего возраста и не для моих хворей…

На руках у Емелина следы белой краски, костяшки пальцев в царапинах. Просто идеальный портрет поэта, который сам из народа и пишет для народа.

— А почему вы этим занимаетесь?

— А потому что если я перестану там работать, то просто сопьюсь и очень быстро исчезну. Я, как советский человек, могу существовать, только просыпаясь в определенный момент. Вот я сегодня с вами выпил, потом, может быть, еще выпью. Но завтра я тем не менее встану в девять часов, приму душ и попрусь строить леса.

Писать стихи Емелин начал в конце 1990-х, а известность пришла к нему в середине нулевых, когда организованное Ильей Кормильцевым издательство «Ультра. Культура» включило его стихи в сборник «Последние пионеры».

Стихи тех лет очень похожи на пародии. Например, «Песня ветерана защиты Белого дома 1991 года» — переложение на современный лад песни «Я был батальонный разведчик». А стихотворение «Письмо читателя газеты “День” в редакцию журнала “Огонек”» вообще написано в лучших традициях пародийной поэзии: «По всей стране ликует ворог, // В Кремле бесчинствует хасид. // Бутылка водки аж сто сорок, // Вот геноцид так геноцид».

— Я не согласен, что мои тексты являются пародией, — возмущается Емелин.

— То есть это вы все искренне? От чистого сердца?

— Что значит «искренне»? Как сказал великий поэт Евгений Лесин (московский поэт, друг Емелина, главный редактор газеты «Н. Г. Экслибрис». — «РР»), «поэт никогда не шутит и никогда не говорит серьезно». Вот это я держу в себе. У меня в текстах нет ничего искреннего и нет ничего неискреннего — это уж извините, пожалуйста.

***

Одно из наиболее известных стихотворений Емелина первой половины нулевых — «Последний гудок (Похороны Брежнева)»:

«Серели шинели, краснела звезда,

Синели кремлевские ели.

Заводы, машины, суда, поезда

Гудели, гудели, гудели.

Молчала толпа, но хрустела едва

Земля, принимавшая тело.

Больная с похмелья моя голова

Гудела, гудела, гудела».

Дальше на протяжении десятка строф герой будет сокрушаться по беспечным советским временам — вполне в духе зарождавшейся в те годы истерической ностальгии по советскому прошлому. И тогда, и сейчас все это вполне себе мейнстрим. Размер и даже первые две строчки взяты из стихотворения Ивана Козлова «На погребение английского генерала Джона Мура».

— А почему в вашем творчестве так много ремейков?

— Потому что я — постмодернист, в конце концов! Вы разберите любые постмодернистские романы тех же великих — Сорокина и Пелевина. Они наполнены ремейками.

— Да, но Сорокин и Пелевин берут либо сюжет, либо образ, либо стиль. Вы же берете у Козлова или у Высоцкого разом и сюжет, и размер, и образы и просто осовремениваете чужую историю.

— Потому что я гораздо менее а) образован и б) талантлив, чем Сорокин или Пелевин. Они могут апеллировать ко всей мировой культуре, а я — фабричный простой паренек. У меня в башке вертятся две-три песни, два-три стиха.

— Десять минут назад фабричный паренек со знанием дела рассуждал о дискурсе. Как-то не сходится.

— То, что я это слово произношу, еще не значит, что я знаю, что это такое. Я за последние двадцать лет слов понабрался.

— Что, и ваш «Хорст Вессель» тоже не пародия? И даже не сатира?

— Нет. Сатирик — это Игорь Иртеньев, замечательный поэт, у которого я многому научился. У него есть объект сатиры, про который он пишет. И он должен быть выше этого объекта. Я никогда никого не считаю объектом сатиры. Я не вижу, чем я лучше любого описанного мной персонажа. Я считаю, что понятия «сатира», «ирония», да и «юмор» — устаревшие. Все это может существовать в обществе, в котором есть, так сказать, бинарная оппозиция. Это когда на вопрос «Сколько будет дважды два?» есть два ответа — «четыре» и «неправильно». А мы живем в обществе, в котором на вопрос «Сколько будет дважды два?» есть тысяча ответов. И все правильные.

— А вы бы хотели жить в обществе, где есть всего два ответа?

— Может, и хотел бы. Я в нем никогда не жил. Поздний СССР перестал быть миром бинарных оппозиций. Там всегда говорили одно, думали другое, а делали третье. И все это знали. Мы, кстати, по части постмодернизма, на мой взгляд, опередили Запад. Там постмодернизм описывали в теоретических трудах, а мы его уже имели в быту. Утром человек говорил на собрании: «Руки прочь от нашего коммунистического общества!» — потом что-то воровал на своем рабочем месте, а вечером сетовал: «Разворовали всю Россию». Потом шел на партсобрание, потом голосовал за партию, потом говорил: «Какое говно эта партия». То есть мы постмодернизм воплощали в жизни, пока на Западе писали о нем толстые талмуды.

— А зачем вы пишете стихи?

— Не знаю. По инерции. Раньше нравилось. Наверное, я хочу, чтобы меня услышали…

— Кто?

— Кому это интересно. В какой-то момент меня почему-то услышала молодежь. Я вообще очень огорчен, что все узнали именно это стихотворение, про Манежную площадь. Оно одно из самых неудачных. Был у меня талант, Бог мне когда-то дал, да кончился несколько лет назад — талант, как правильно кто-то заметил, это же не такая вещь, которая дается на всю жизнь, типа глаза или аппендицита. Бог тебе дал его — поиграть, и он же его у тебя взял. Два или три года назад.

— А за что?

— Так ни за что! Простите, за что он мне его дал? За что он дал Бродскому талант, а Егору Исаеву или Степану Щипачеву таланта не дал? А вот так.

***

Ближе к концу нулевых Емелин все больше переключается на повседневность. В своем блоге emelind.livejournal.com он отзывается на все мало-мальски важные общественные события, позднее его стихи начинает печатать интернет-журнал «Соль». Он работает по принципу «утром в газете — вечером в куплете»: комментирует новости дня с позиции своего молчаливого обывателя, который бурчит на кухне или у пивного ларька.

Жанр не новый, в нем написаны многие песни Высоцкого, что-то похожее есть в творчестве современного поэта Андрея Орлова, больше известного как Орлуша. Но Емелин не только дает своим героям возможность прокомментировать события мирового масштаба вроде волнений в арабских странах, он еще и дает им высказаться по локальным событиям. И этот консервативный обыватель раздает свои оценки, которые далеко не всем нравятся.

Два года назад стихотворение «Московский зороастризм», посвященное поджигателю иномарок, разозлило журналистов газеты «Известия», которые предложили прокуратуре разобраться, не являются ли строчки «Жгите, милые, жгите / Ни секунды не мешкая // Слава бутовским мстителям // Со славянскою внешностью» призывом к новым поджогам. Тогда инцидент остался для Емелина без последствий. Чем закончится нынешняя история, пока не ясно.

По ходу разговора мне все больше кажется, что Емелину вся эта канитель с вызовом в милицию скорее нравится, чем нет. Потому что вместе с ней к нему пришла настоящая слава.

— Понимаете, — рассуждает он, — в поэзии есть свое «начальство». И эти «начальники» над поэтами решают, кто получает премии, кто ездит на фестивали, кто входит в антологии.

— А что, вам хочется в антологию, на фестивали?

— Нет, не хочется. Ну хорошо, хочется. Согласен. Но посмотрите: кого теперь запомнят из нулевых годов — тех, кто получал все эти премии, или меня? — торжествует Емелин.

Он — поэт, который по-настоящему хочет славы. И для ее достижения он выбрал, в общем-то, правильную с точки зрения маркетинга стратегию: Емелин обращается к той части аудитории, у которой своих поэтов нет.

Так уж получилось, что большинство современных авторов, признанных критиками и составителями антологий, придерживаются либеральных взглядов и вряд ли найдут отклик у емелинского молчаливого большинства.

А Емелин готов нянчиться с улицей, писать для нее, писать просто, повторяя размеры известных обывателю стихов и песен и воспевая героев, которые нравятся обывателям, а в глазах интеллектуальной элиты являются маргиналами. Это футбольные болельщики или поджигатели дорогих машин, русские скинхеды или солдатики, отправляющиеся на одну из бесконечных кавказских войн. Для такого читателя не нужно придумывать сложные поэтические формы — можно использовать уже готовые образцы.

Мог ли Емелин сочинять что-то другое, уже не важно: он вышел победителем в своей собственной гонке. Если ему нравится Иосиф Бродский, а не лауреат Сталинских премий Степан Щипачев, то можно предположить, что его вкусы несколько отличаются от вкусов воспеваемой им социальной группы. Но об этом он особо не распространяется.

…Знаменитый поэт начала прошлого века Николай Клюев на публике появлялся в традиционном русском костюме, чурался интеллигентов, всячески подчеркивал свою «кондовость», а когда его застукали за чтением книги на французском языке, застеснялся и попытался «откатить»: «Маракую малость по-басурман­скому… только не лежит душа. Наши словеса голосистей…» И молчаливое большинство ему даже поверило. 

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Дрибас Алексей 24 марта 2011
Мели, Емеля, твоя неделя,успехов Вам Всеволод Олегович,может быть и станете "рупором молчаливого большинства",но не в этом веке. Не быть Вам героем нашего времени,ну не цепляете в плане поэзии,лучше стройте и ремонтируйте-пользы больше
Yandex karakat03 24 марта 2011
пелевин в последней книге очень хорошо себя описал в образе скотенкова. Вы думаете он бедный затворник писатель? Он настолько близок к реальному Скотенкову- Суркову что вы даже себе представить не можете, вон даже президент его продвигает. Плюс еще доходы от рекламы, с которой он не порвал, а наоборот взобрался на вершину этого бизнеса с уклоном в политику, вписавгшись в ряды сотрудников ФСБ, так что не удивлюсь, если скоро он будет в обязательной программе, впрочем для чистоты его легенды надо быть в постоянной оппозиции. во всяком случае ее видимости
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение