--

Надежды маленький заводик

Петухи против глобальной экономики

Уязвление национальной гордости великоросса начинается каждый день с завтрака. «Прощай, русский фарфор», — ехидно шепчет фарфор китайский. Но русский фарфор не хочет умирать. Бизнесмен Валерий Солонбеков из тверского Конакова вместе с фаянсовыми пионерами и петухами готов побороться за будущее наших посудных брендов. Корреспондент «РР» посмотрел, как делаются эти самые петухи. А заодно выяснил, как сохранить территориальную целостность России.

Ольга Андреева
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

17 октября 2012, №41 (270)
размер текста: aaa

— Вот смотрите, — Валерий Солонбеков с напускной небрежностью кивает в сторону открывающегося перед нами пейзажа, — это все территория завода, 26 гектаров. Здесь был цех обжига…

Солонбеков пристально смотрит на меня, а не на пейзаж. Тут важен эффект. Наблюдать выражение лиц тех, кто видит это впервые, для него отдельное эстетическое удовольствие. Я его понимаю. Громадные многоэтажные корпуса, старая промышленная архитектура начала прошлого века, колонны, готические башенки на крышах — от всего остались только рваные выщербленные стены. Двадцать шесть га величественных руин. Высокие стрельчатые окна зияют ­чернотами выбитых стекол, железные двери болтаются на сорванных петлях, горы битого кирпича, сосулечные сталактиты. Динозавры в момент гибели. Так выглядит то, что осталось от знаменитого на весь мир бренда «кузнецовский фарфор».


Петухи — наше все

— Тут прибыль была сто процентов, — докладывает Солонбеков, указывая путь по адским развалинам. — На всю страну посуду гнали. Вся добавочная стоимость здесь оставалась. Сегодня нас Китай обеспечивает посудой. Кто от этого выиграл? Когда мы у китайцев тарелку покупаем, мы их армию содержим, их социалку развиваем. А могли бы здесь зарплату учителям платить. Нам объясняют, что там ВТО, глобализация, все такое. Это, конечно, хорошо, но неправильно. Где-то собака порылась не там.


Вообще-то кузнецовский фарфор — это легенда. Что-то вроде русского балета. За любую миску со знаменитым клеймом антиквары ­готовы отвалить серьезные деньги. И легенде, и клейму уже 200 лет. Собственно говоря, именно эти миски превратили Россию кустарную в Россию капиталистическую.


К подобному зрелищу я не готова. Ну да, сокращение производства, трудности со сбытом — но чтобы так! Это уже не трудности, это катастрофа.

— Зачем ВТО придумали? — Валера проводит курс макроэкономического ликбеза. — Чтобы новые рынки освоить, свой товар продвигать. Для этого дома можно ужаться, немножко пустить иностранцев, зато на экспорте выиграть. Правильно? Но тогда на какой хрен нам сегодня вступать в ВТО и ограничиваться на внутреннем рынке, если у тебя нет товара, который ты будешь продвигать на внешнем? Получается просто открытие рынка под чужое. А свое-то все задушено.

Забавно, что 200 лет назад ситуация была примерно такой же. ­Ярмарки были завалены дорогим импортным фарфором «для богатых», а сиволапое мужичье влет хватало косые-кривые тарелки местного кустарного производства. Новая генерация фарфоровых заводчиков пришла в дело с одной простой идеей: качество, и еще раз качество. Стратегия сработала моментально. Дальше надо было закреплять успех.

«Как выделываемый мною фаянс по доброте своей заменяет иностранный, — писал царю в 1811 году Андрей Ауэрбах, начавший ­посудное дело в сельце Домкино Тверской губернии, будущем Конакове, — то и потребно, дабы в чужие земли деньги не уходили… высочайше запретить ввоз таковой посуды, подобно как запрещены привозы зеркал, бумаги и пр., от такого запрещения фабрика моя не токмо будет в состоянии распространиться, но и многие другие охотники заведутся в государстве иметь сию необходимую посуду».

С теми же здравыми рассуждениями обращались к царю и коллеги Ауэрбаха, знаменитые Кузнецовы. Царь сим рассуждениям внял. ­Пошлины на посудный ввоз были подняты до небес, и весь рынок ­достался нашим фарфористам. Теперь бывшие коллеги по борьбе с ­засильем иностранцев стали конкурентами. Кузнецовы победили, и с 1870 года на ауэрбаховском фарфоре из Конакова стали ставить кузнецовское клеймо.

Вообще-то кузнецовский фарфор — это легенда. Что-то вроде русского балета. За любую миску со знаменитым клеймом антиквары ­готовы отвалить серьезные деньги. И легенде, и клейму уже 200 лет. Собственно говоря, именно эти миски превратили Россию кустарную в Россию капиталистическую. Паровые машины, автоматизация, конвейерные линии, а еще анализ рынка, искусственные банкротства конкурентов — все это Кузнецовы освоили едва ли не первыми. К концу XIX века семья контролировала две трети фарфорового бизнеса Российской империи и имела семимиллионный ежегодный оборот.

Дальше положено говорить, что все изменила революция. В самом деле, в 1918 году Конаковский завод, как и все прочие детища Кузнецова, был национализирован. Клеймо Кузнецова ушло к антикварам, зато появилось клеймо «ЗИК» — завод им. Калинина.

Что такое советский конаковский фаянс, знают все жители нашей страны старше сорока. Помните беленькие тарелочки с голубой каемочкой, на которых прописью было выведено ностальгическое слово «Общепит»? Делали их здесь.

Вообще-то фаянс относится к фарфору как бедный родственник к ­богатому. И то и другое — вариации одной и той же смеси глины каолин, кварцевого песка и полевого шпата. Но в фаянсе песка больше. Он потолще и погрубее. В Конакове производили все. Делали фаянсовые ванны, унитазы и изящнейшие фарфоровые вещицы с позолотой и яркими агашками — красным жирным рисунком, наносившимся просто пальцем. Но в 1929 году фарфоровые цеха в Конакове закрыли: нечего простому советскому человеку баловаться буржуйским фарфором, и на фаянсе поест. Этот-то фаянс и стал для СССР еще одним русским балетом, московским метро, Пушкиным и Юрием Гагариным.

Кроме трогательных голубых каемочек общепита делали здесь роскошные блюда с глазощипательными зелено-желтыми цветами, пышнохвостых петухов, пионеров, застывших в вечном салюте, читающих школьниц и девочек, играющих в прятки. Были и настенные часы на цветастых тарелках, и многофигурные композиции с дедом Мазаем и зайцами, и тяжеловесные расписные абажуры — чего тут только не было! В заводском музее красуется фаянсовый шедевр — целующиеся колхозник и рабочий, скромно прикрытые красным знаменем. Ярко раскрашенные представители масс ростом с цирковых карликов. Сделаны они были на заказ к какому-то советскому торжеству, и, слава богу, в единственном экземпляре.

Подобным декоративным добром украшала себя советская деревня и добродетельные горожане из простых. Интеллигенты воротили нос и гонялись за дорогим ленинградским фарфором (бывший Императорский фарфоровый завод) или — верх потребительской удачи! — китайским. Но интеллигенты погоды на рынке не делали, а простой народ петухов искренне обожал. На «Общепите» и петухах Конаково счастливо доехало до начала 90-х. И тут интеллигенты победили.

С начала 90-х посудный рынок России оказался погребен под валом импорта. Из двадцати четырех отечественных фарфоровых заводов в живых осталось только шесть. Конаковский, с его роскошным советским китчем, в их число не вошел. Окончательная смерть наступила в апреле 2010 года. Вот тут-то и стало понятно, что конаковские петухи и пионеры — это наше все. Теперь бизнесмен Солонбеков пытается повторить подвиг Кузнецовых и Ауэрбаха — возродить отечественное фаянсовое производство, «дабы в чужие земли деньги не уходили». Делает он это практически с нуля, а точнее, с руин. И доброго царя-батюшки, кому можно было бы объяснить государственную пользу ­петухов, больше нет.


По дороге к свету

Пробираемся сквозь груды мусора. Душераздирающий скрип ржавых петель — и перед нами темный коридор в подтеках рыжей воды на стенах. Проходим сквозь брошенные цеха с выбитыми окнами. Между изящных опорных колонн обломки рабочих столов, рваные ленты конвейерных линий, груды битого кирпича. Отличная площадка для съемок урбанистического хоррора. Очень фотогеничный постиндустриальный ад.

— Вот эти цеха уже не подходят для размещения технологических производств ни по потолкам, ни по этим колоннам, ни по полам, — по-хозяйски объясняет Солонбеков. — Ну что с этим делать? Только разрушать.

 Сказать, что Конаковский завод банкрот, значит не сказать ничего. Производство в этих стенах уже невосстановимо. Чтобы выпускать ­рядовую посуду — главную статью дохода, — нужна глубокая модернизация всего, то есть огромные деньги. Которых, разумеется, нет. ­Двадцать лет назад число работников здесь составляло 5,5 тысячи человек — градообразующее предприятие, не хухры-мухры. Сегодня в этих руинах работают десять человек. Солонбеков пытается сохранить хотя бы технологию, исключительно ручной навык, передающийся от мастера подмастерью. Никаких общепитовских тарелок, десять фанатиков с Солонбековым во главе делают только штучные авторские вещи.

— Через пятьдесят лет за этими работами будут бегать, — пророчествует Валерий, — а сегодня мы можем вписаться только в узкий сегмент между сувениркой и уникальными изделиями. Попробуй найди этот сегмент! 

Забираемся на третий этаж и сворачиваем в кромешную тьму. Случайный луч выхватывает грозное объявление: «На стенах не писать! Штраф 1000 рублей». Беззащитная стена жалобно бессловесно шелушится зеленой краской.

— Пойдемте, — голосом Вергилия зовет Солонбеков, — я вам сейчас расскажу, как это делается.

Скрип, грохот, какие-то ящики. Господи, не поколотить бы чего!

— Отопления нет, только печка, — бодро несется из тьмы впереди. — В туалетах воды нет. Но тут все фанаты. В результате естественного ­отбора остались люди, которым это надо. И я их очень уважаю. Как можно с моей стороны тему эту грохнуть? Я не могу, это люди.

В конце коридора теплится скудная жизнь. Печка-буржуйка обогревает две небольшие комнатки. Шкафы и столы завалены гипсовыми формами. Три женщины в рабочих фартуках, заляпанных белым, ­весело здороваются. Собственно говоря, это и есть производство.


Фаянсовые медитации

Технологическая цепочка в фарфорово-фаянсовом деле не то чтобы очень хитра, но невероятно длинна. Автоматизировать можно только посуду. Художественные вещи — это всегда руки. Сначала художник лепит исходную форму. Допустим, это крестьянка, несущая коромысло с ведрами. Или пионерка, вскинувшая руку в салюте. Потом с этой формы снимают гипсовый слепок. Но не тупо, с каждой выступающей части фигурки слепки делаются отдельно: коромысло, головка, пионерский салют — всему свой гипс. На это уходит примерно два месяца. Потом начинается собственно литье. В каждую форму заливают шликер — жидкую фаянсовую смесь. Потом ждут около суток. На границе с гипсом шликер должен подсохнуть и слегка затвердеть. Насколько, знает только мастер. Все на глазок. Если глазок ошибется, фигурка при обжиге в печке треснет.


Авторство здесь необыкновенно уважается. Сделать форму, идущую в производство, примерно то же самое, что написать стихи, которые потом будут учить в школах. Это должно быть просто, стильно, ярко и незабываемо.


Когда шликер подсохнет до нужной толщины, жидкий остаток сливают, а форма сохнет еще сутки. Потом фаянсовую заготовку ­вынимают из гипса и осторожно очищают от неровностей. Дело это тонкое и тоже чисто ручное: одно неловкое движение — и хрупкий необожженный фаянс отправится в мусорное ведро. Потом все детали — головки, ручки, ножки — склеивают в нужной последовательности. Потом долго и тщательно замывают, затирают швы, доводя до идеальной гладкости, и фигурка отправляется в печку на первый обжиг. В результате из серой и очень хрупкой она становится белой и покрепче. Потом на чистый белый фаянс карандашом наносится узор, его раскрашивают, ждут, когда краска подсохнет, а затем заливают глазурью и снова обжигают.

Алле гоп! Фигурка готова. Всего и делов-то — месяца на три работы. Механизировать и ускорить процесс практически невозможно. Все делается, конечно, на потоке, но строго вручную. Если производство окончательно станет, то через десять лет звонкоцветный конаковский петух умрет как вид. Никто его в России сделать не сможет.

Солонбеков гордо демонстрирует готовую продукцию: несколько столов, плотно уставленных петухами и пионерами. Всего около сотни фигурок. Это заказ для Екатеринбурга, где есть ценители стиля. Месяц работы мастеров. Негусто. Но фаянсовые пионеры так бодры и убедительны, что вместо горестных ламентаций о падении производства я исторгаю хищноватое любопытство: где купить? Зря я спросила. Петух и пионер отправляются в мою сумочку. Вообще с ламентациями тут как-то не задалось. На фоне всеобщего развала в двух комнатках вокруг печки царит атмосфера редкостного жизнелюбия.

Милая круглолицая художница Нелли Туленкова нежно вертит в руках серое тельце необожженной девочки, играющей в жмурки. Девочку только что по частям вынули из форм и теперь склеивают.

— Вот это у нас девочка, — Нелли любовно приклеивает ей ручку. — Скоро обжигать будем. Это вообще триптих. Еще у нас тут мальчик ­будет и еще одна девочка.

Серенькие необожженные дети скромно стоят на полочках вместе с дедом Мазаем, зайчиками, вазочками и читающими пионерками.

— В детстве занималась здесь при заводе, в студию ходила, — не выпуская девочку из рук, рассказывает Нелли. — Рисовала, смотрела, как лепить. Потом уехала учиться, вернулась, вышла замуж, туда-сюда, но все равно обратно притянуло. И до сих пор вот… Вручную и лепим, и собираем, и расписываем.

— Как же вы тут — с печкой, без удобств?

— А мы смеемся с девчонками: че летом будем делать-то? По новой будем топить. Это до такой степени затягивает, вы даже не представляете.

— На других предприятиях работала, так уходила с легким сердцем, — подхватывает художница Лена. — А отсюда, когда началась катавасия эта с банкротством, уходила со слезами. Когда по новой группу собирали, бегом сюда, бегом. Можно здесь целый день сидеть — и ­холодно бывает, и работы много, а на самом деле отдыхаешь. У нас тут все ­ помешанные на этом.

— Ее же, фигурку эту, когда в руках вертишь, так всю оближешь, она же живая становится, — ласково разговаривает Нелли со своей девочкой. — Ну как это механизировать? Только руки.

Нелли здесь человек с именем и репутацией. Она автор той необожженной крестьянки с коромыслом. В компании с бравым хлопцем с гармошкой получается композиция «Свидание». Когда-то, еще в советские времена, Нелли ее придумала и отлила первую форму. Работа пошла на поток. Вообще, авторство здесь необыкновенно уважается. Сделать форму, идущую в производство, примерно то же самое, что написать стихи, которые потом будут учить в школах. Это должно быть просто, стильно, ярко и незабываемо. Что-то вроде «Вот моя деревня, вот мой дом родной». Вроде пустяшная зарисовка, а — бессмертная. Так же и в фаянсе. 

— Здесь училище было, четыре года учились всему — ну, лепить, там, рисовать, — неловко подбирая слова, рассказывает художник Петр Алисков. — Скульптор-модельщик профессия называлась. Только у нас и в Строгановке это было. Но я так… Меня учитель учил. Индивидуальным методом. Я с пяти лет рисую. Потом ушел, думал, учителем физкультуры буду. Даже отучился два курса. Но потом понял: не выйдет из меня учителя. А тут у нас все знакомое с детства. Вот тридцать восемь лет на фаянсовом заводе и отработал.

Большой и неуклюжий, в белом от мела фартуке и широкой рубахе с закатанными рукавами Петр похож на слона в посудной лавке. Но впечатление обманчиво. Огромные ладони порхают над глиной, как бабочки. Под ними возникает фигурка крестьянки — шедевра Нелли Туленковой. Петр повторяет старую форму. На ее изготовление уйдет примерно месяц. Еще месяц на отливку гипсовых слепков. Ну и еще месячишко на фаянсовое литье. Подобные авторские работы вообще могли делаться годами. Художники из Конаково — Генрих ­Вебер, Мария Холодная, Лев Солодков — известны всему миру. Там, в мире, их знают куда больше, чем у нас. Большинства выдающихся авторских композиций, создававшихся в единственном экземпляре, в России давно нет.

— Солодков Лев Степаныч в Италии Гран-при получил, — неловко бормочет про старые времена Алисков, — еще во Франции получил. «Русь белокаменная», «Заонежье» — это у него самые крупные вещи. Вы посмотрите, интересные работы очень. «Русь белокаменная» в журнале «Декоративное искусство» за 73-й год была.

— А где сама работа?

— В Италии осталась. Как золотую медаль присвоили, так ее там и оставили. А «Заонежье» — во Франции.

— Это штучные вещи?

— Конечно. Никому не повторить. Там собирать надо. Это только ­автор может, и то…

— А у вас есть ученики?

— Раньше на завод много студентов приезжало. Я практику у них вел. Все показывал, как точить, снимать формы. Тут знать надо. Как смазать, как напитывать…

— А сейчас остались ученики?

Петр Николаевич неловко машет рукой.

— Да они уже, это самое, разбежались все. Работать негде. Один в ­полицию ушел, Сережа такой был, способный парень очень. Да они и не очень-то… В полиции проще: сутки отдежурил, идет дома строить, подработать где. Умеет же все. Мы же и научили.

 Потрескивают дрова, приятно пахнет мокрым гипсом. Передо мной древнее ремесло, ручное, теплое, медленное, больше похожее на медитацию, чем на бизнес. Доходность, бизнес-планы, рынки сбыта — для этих людей все это пустой звук. Все они заворожены вот этим цветом и этой формой. И время здесь какое-то не советское и не капиталистическое — фаянсовое. Хрупко все. Государство, как грубая посудомойка, швыряет их в новые времена, а нет, не получается. Кусочек откололся, и нету больше ни завода, ни хрупкой фаянсовой тарелочки. 

Солонбеков в кругу своих подопечных похож на партизана-добровольца, которого жизнь заставила взять в руки винтовку. Если бы не война, жил бы себе поживал при жене и детях. Но вот пришло глобальное экономическое чудо — надо защищать семью.

— Логика такая примерно, — не дожидаясь глупых вопросов, сурово чеканит Валера, — если господь бог меня в эту тему ткнул, то покуда есть силы этим заниматься, я буду этим заниматься.


Нечто из ничто

Кто такой Валерий Солонбеков? По первому образованию энергетик, по второму экономист, по роду занятий бизнесмен, по убеждениям патриот, по жизни стратег. Сразу хочется сказать: перед нами современный клон знаменитого Кузнецова. Хваткий, дальновидный, ­эффективный. Но нет, не получается. Тип тот же — страна другая.

В середине 90-х бизнесмена Солонбекова пригласили работать в администрацию района. Почему? Потому что голова хорошая и совесть чистая. Говорят, местные административные лидеры имели обыкновение чуть что звать на помощь Солонбекова. Полетит теплосеть в Осташкове — Валера, пожалуйста, выручай. Надо отремонтировать школу в тверской деревеньке, а вместо денег одни долги — Валера, выручай. И Валера выручал.

 — Я этот ремонт школы в селе Завидово никогда не забуду, — гордо вспоминает Солонбеков. — Конаковская ГРЭС мне тогда уступила долги, дай бог памяти, «Липецкэнерго». «Липецкэнерго» уступило долги завода «Штернцемент». Цемент я отгрузил в Удомлю. Удомля уступила долги стекольного завода. Стекло я продал в Дубну за финские станки деревообрабатывающие. Станки продал в Новгород, там расплатились деревяшками. Деревяшки я продал за наличку в Конаково и на эти деньги сделал капремонт школы и еще тротуарную дорожку положил.

— Но как же вы в фаянс попали?

— А я когда в 2009 году из администрации уходил, предложение в области сделал: «Ребята, корпуса фаянсового завода пустые. Давайте мы в виде частно-государственного партнерства здесь сделаем инкубатор по выращиванию малого производственного бизнеса». Собственники дали зеленый свет: делай что хочешь. В администрации сначала сказали «да», а потом Манька, Ванька — и тихонечко все сошло на нет. А чтоб в меня пальцем не тыкали, что я тут собираю всяких, а традиционное производство не поддерживаю, я и решил: соберу ­художников оставшихся, и мы создадим какое-нибудь предприятие.

Идея с фаянсом явилась как отчаянная попытка делать хоть что-то, если остальное невозможно. Собственно говоря, фаянс тоже невозможно. Рядовая посуда — главная статья дохода Конаковского завода — импорту не конкурент. Есть еще сувенирка. Но для сувенирки себестоимость ручных авторских изделий слишком высокая. Остается узкий сегмент потребителей, ценящих именно этот стиль.

— Производство у меня работает примерно так: зарабатываем в одном месяце, тратим в следующем, — докладывает Валерий. — Естественно, первая задача — расширяться. Собственники эту ­площадку хотят продать. Мы тут на птичьих правах. До первого покупателя. Конечно, я уже все придумал. В нормальной стране должно как быть? Есть тема, которая уникальна для этой местности, ни у кого такого больше нет — ее надо сохранить. Что от государства надо? Две вещи: первое — дай где построить, и второе — кредит какой-нибудь длинный, нормальный. А если ты еще чего-нибудь спишешь за счет того, что производство уникальное, — ну, это вообще тебе низкий поклон.

Алле гоп! И производство готово. Вот только сделать это при нынешнем положении вещей практически невозможно.

— Чтобы все было хорошо, нужна земля, — рисует расклад Солонбеков. — Но в России с ее огромными просторами земли нет. Это раз. Нет электрических мощностей — это два. Нет газа в стране, которая экспортирует газ, — это три. И дальше по списку: дороги, кредиты и все прочее.

— Что же делать?

— Прекрасная формула: делай что должен, и будь что будет.

У предприимчивого Валеры, разумеется, есть и другой бизнес — прибыльный, устойчивый. Разумеется, это торговля. Но, как говорит сам Валера, где-то собака порылась не там. Не может торговля процветать, если нет производства. Неразумно это, неправильно. Среди оголтелого торгового бума должен стоять вот такой надежды маленький заводик, с которого начнется нормальная экономика и отечественное процветание. Петухи так петухи. Будем делать петухов, вкладывая в этих птиц божьих легкие торговые деньги. Расчет Солонбекова не строится на сиюминутной выгоде. Это сейчас петух проигрывает. Выиграет он потом, когда победит разум. Я подозреваю, что Солонбеков уже все придумал. У него, стратега и экономиста, уже есть план.

Едем осматривать местные достопримечательности. Экскурсия обещает быть нетипичной. Для Солонбекова Конаково — универсальная модель России. Тут все как в капле воды — и прошлое, и будущее, и настоящее. Это путешествие по русской глупости с русской же надеждой и здравым смыслом.

— Хочу вам один памятник показать классный, Ворохову такому, — путеводит Валера, садясь за руль. — Пишут, что этот чувак был комиссаром Конаковского района и его грохнули во время восстания ­кулаков. Переводим с того языка на наш. Значит, государство в лице Ворохова решило у фермеров отнять их бизнес. Фермеры собрались и убили этого хрена. Но тут что главное? Если люди ходят вокруг ­этого памятника и внимания на него не обращают, значит, Ворохов и его коллеги победили.

Проезжаем мимо типичного образца монументального советского искусства: мужик, покрашенный серебряной краской. Здравствуйте, товарищ Конаков! Город и человек в одном лице.

— Может, это обидно звучит, но по большому счету мы поколение ­Шариковых и Швондеров, — не оборачиваясь, продолжает Валера. — То есть докторов Преображенских извели, а сами как-то там развиваемся, естественно, но с уровня Шарикова. Сколько нам надо поколений, чтобы докторами стать?

Едем по главной конаковской улице — Свободы. Раньше она ­называлась Слободой. Старенькие трехэтажные домики послевоенных времен перемежаются с избами. Домодельные вывески кафешек и салонов красоты подчеркивают убогость окрестностей.
Дьявольский искус новой глобальной экономики вызывает у ­конаковцев только комплекс неполноценности: они сброшены с корабля истории. Но для Солонбекова все по-другому. Для него Конаково — это рабочая площадка под светлое будущее. Без дураков. Реально.

— Мы с замом губернатора Лошаковым, запустили в Конаково первую инвестиционно-промышленную зону в Тверской губернии, в поселке Репкино, — рапортует Солонбеков, хозяйственно озирая серенькую местность. — Всеми правдами и неправдами запустили. Причем ­зашел знаковый один инвестор — «Альстром», финская фирма. Они строили в Китае и у нас. Мы послали на фиг все законы, нормативы, ведомства, создали им такие условия… Они потом сказали, что в России отстроились быстрее, чем в Китае.

Маленькое Конаково с его 37-тысячным населением кончилось. Едем смотреть на Волгу. Вокруг непаханые, заросшие лебедой поля, перелески — скромная среднерусская красота.

— Есть идея сделать здесь международный медицинский центр, — походя бросает Солонбеков, — чтобы все мировые медицинские бренды в одном месте собрались. Место удобное. Москва в ста километрах, Волга под боком. Воздух, красоты, инфраструктура.

Называются цифры, сроки, законодательные акты. Алле гоп! И  ­медицинский центр уже вполне реален.

— Но самоцель-то надо ставить другую, надо свои производства развивать, — перебивает себя Солонбеков. — Универсиада в Казани, саммит АТЭС, чемпионат мира по футболу — это все девелоперские проекты. К развитию страны они никакого отношения не имеют. Просто власть научилась на этом зарабатывать. Чтобы развивать страну, надо развивать каждую элементарную ячейку системы. Есть у тебя уникальное производство, которого ни у кого больше нет, — развивай его! Есть у тебя промысел или, там, культура какая сельскохозяйственная — так развивай, блин! И тогда сумма этих ячеек даст мощь государству.

Господи, как же все просто! Старик Кузнецов пожал бы Солонбекову руку. И тысячи других таких же Солонбековых по всей России готовы жать друг другу руки и производить, производить — петухов, тарелки, ботинки, хлеб, что угодно. Только дайте!

— Сейчас самая амбициозная молодежь связывает свое будущее исключительно с заграницей. Канада, Штаты, Европа, — толкует Валера. — Просто амбициозные — с Москвой. Еще менее амбициозные рассчитывают на областные центры. И практически ноль целых фиг десятых связывают будущее со своей территорией. К чему мы идем? К созданию трех-четырех анклавов, где будут средние люди. Всю элиту мы теряем стахановскими темпами. А на остальной территории будет пустота. Может ли страна при таком алгоритме развития удержать территорию в таких границах? Да ни в жизнь.

Конаковские петухи и пионеры для Солонбекова не просто бизнес. Это часть глобального стратегического плана по реанимации российской экономики. Именно они удержат страну от развала. Сколько бы они ни проигрывали, сколько бы ни терпели убытков, но если кто-то и победит, то только вот этот пестрохвостый петух. А пока величественные руины Конаковского фаянсового завода будут производить если не новую экономику, то хотя бы надежду.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Пучков Д 23 октября 2012
Когда-то работал я на этом заводе. Мужики пили клей БФ, прошедший обработку дрелью, по цехам бегали калеченные кошки, попавшие под колёса вагонеток в цехе обжига. В массозаготовительном цехе люди вручную перетаскивали тонны глины. Были девяностые, когда готовую продукцию с завода воровали вагонами. Были нулевые, когда завод сознательно банкротили. И есть нынешнее время, когда стены завода уже ломают. Прочтя эту восхитительную статью, хочу задать вопрос: а где был В. Солонбеков когда завод разворовывали, закрывали, рушили? Где был В.Солонбеков, когда люди, проработавшие на ЗИК по сорок лет оказались на улице? Попробую ответить сам на это вопрос. Наш скромный романтик в это время числился первым заместителем главы администрации Конаковского района. В данной должности этот человек наверное мог бы что-то сделать для сохранения завода. Мог БЫ...
Не думаю, что старик Кузнецов пожал бы ему руку...
Сурженко Ильина 20 октября 2012
Я родилась и выросла в городе Конаково.Моя семья не одно поколение проработало на этом заводе. Помню даже мои детские вылазки в цех и к художникам: мне разрешали (как внучке главной "считательности" на конвейере) трогать готовые, еще теплые, тарелочки, фигурки,рисовать и разукрашивать. Но завод закрыли,людей разогнали.Эпоха фаянса постепенно сошла на нет... Город рос,поколение менялось: кто-то уехал на заработки в Москву,кто-то занялся частным бизнесом..про фаянс забыли,хотя часто можно было слышать "А вот были времена на Фаянсовом и зарплаты!" Хочется верить что найдется тот волшебник и даст финансовую подпитку и вдохнет новую жизнь в завод. Но у меня есть большие сомнения на этот счет: во-первых,кто будет работать? В городе остались одни старики и молодые семьи,папаши которых либо открыли свое дело,либо мотаются в Москву (опять же) по графику сутки-трое,да и обучать кто будет? Некому и негде.Во-вторых,этот "ЗИК" лакомый кусочек для иногороднего бизнеса,точнее его территория,были попытки его поднять,да и те не увенчались успехом (всех привлекает земля). Ну и в третьих, Зеленин..думаю не стоило упоминать его Валерию, уж болезненно к нему относится конаковцы (достаточно одного примера -закрытые и разворованные больницы нашего города - может стать отличной темой для репортажа). И еще,Ольга,приезжайте к нам в гости! То, что Вам показывал Валерий,это старая часть города, Вы были в новой? Конаково - это не только избы и трехэтажки,да и население уже около 60 тысяч человек,а летом еще больше. Спасибо за репортаж!
Сурженко Ильина 20 октября 2012
Я родилась и выросла в городе Конаково.Моя семья не одно поколение проработало на этом заводе. Помню даже мои детские вылазки в цех и к художникам: мне разрешали (как внучке главной "считательности" на конвейере) трогать готовые, еще теплые, тарелочки, фигурки,рисовать и разукрашивать. Но завод закрыли,людей разогнали.Эпоха фаянса постепенно сошла на нет... Город рос,поколение менялось: кто-то уехал на заработки в Москву,кто-то занялся частным бизнесом..про фаянс забыли,хотя часто можно было слышать "А вот были времена на Фаянсовом и зарплаты!" Хочется верить что найдется тот волшебник и даст финансовую подпитку и вдохнет новую жизнь в завод. Но у меня есть большие сомнения на этот счет: во-первых,кто будет работать? В городе остались одни старики и молодые семьи,папаши которых либо открыли свое дело,либо мотаются в Москву (опять же) по графику сутки-трое,да и обучать кто будет? Некому и негде.Во-вторых,этот "ЗИК" лакомый кусочек для иногороднего бизнеса,точнее его территория,были попытки его поднять,да и те не увенчались успехом (всех привлекает земля). Ну и в третьих, Зеленин..думаю не стоило упоминать его Валерию, уж болезненно к нему относится конаковцы (достаточно одного примера -закрытые и разворованные больницы нашего города - может стать отличной темой для репортажа). И еще,Ольга,приезжайте к нам в гости! То, что Вам показывал Валерий,это старая часть города, Вы были в новой? Конаково - это не только избы и трехэтажки,да и население уже около 60 тысяч человек,а летом еще больше. Спасибо за репортаж!
Google akatrin5@gmail.com 18 октября 2012
Такую же картину представляет собой и гжельский керамический завод. Что не удивительно
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение