--

Предпоследние из юкагиров

Корреспондент РР кочевал в тундре с маленьким сибирским племенем

8 декабря погибла семья оленеводов Нутендли. Сильный ветер, поднявшийся ночью, уронил их ярангу. Снаружи было минус пятьдесят. Они попытались добраться до стойбища родителей, но сбились с пути и замерзли. Когда их нашли, жена с полуторогодовалой дочкой лежали на нартах, муж сидел у заглохшего «Бурана», а пожилая теща ушла вперед на три километра – звать на помощь. В апреле я гостил у них в Черском, это были очень приятные люди.

Шура Буртин
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

18 декабря 2013
размер текста: aaa

Ветер, облизавший Колыму, забирается стылым языком под одежду. Пустые хрущобы, заколоченные досками и фанерой нижние этажи. Паукообразные скелеты ангаров. Тысячи тонн перекрученного, ржавого железа, портовые краны, которые никогда не двинутся с места. Меж рядами хрущоб ползет некогда живая плесень - сотни лезущих друг на друга, покосившихся сараюх, сколоченных из досок и строительного мусора. Они разрослись в 90-х, но быстро погибли: из пятнадцати тысяч жителей Черского двенадцать уже выехали "на материк". Порт и предприятия закрылись, осталась только бюджетка, занимающаяся самоподдержанием: ЖКХ, администрация, школа. "СЛАВА КПСС!" - огромная надпись скелете хрущевки, хвала странному богу белых людей.

На берегу темные бревенчатые строения, под ними вгрызается в мерзлоту старая шахта. Низкий дощатый потолок, трухлявые стоечные крепи, ржавые рельсы уходят в лед. Догадываюсь, что это остатки лагеря, с которого и начался город. В тридцать седьмом зеки подняли здесь восстание, его подавили, пятьдесят человек расстреляли тут, на берегу. Трое детей играют на ржавом корабле - на фоне синих гор, потусторонней, молчащей природы, на берегу великой холодной реки.

Уже здесь, в Черском, я чувствую духов. Они залетают из тундры, смотрят с простора реки, заглядывают между бетонных хрущоб. Они молчат - пока ты не научишься их слышать.

Зимник

Конец апреля, дорога уже закрыта, но такси-буханка, ходит, объезжая полыньи. Люди используют последние дни, когда еще можно добраться до поселков. Потом дороги не будет - до середины июня, когда сойдет лед и пойдут моторки. Девушка, сидящая передо мной на ящике, засыпает - голова ее бьется о водительское кресло. Пока я думаю, что сделать, ее будит какая-то бабка, пересаживает на свое место, а сама садится на пол.

 - К родне еду, - сообщает она, - Я отсюда. Нас угнали в сорок четвертом на Омолон со стадами - кормить Дальстрой. Сказали ничего с собой не брать: "отгоните оленей и вернетесь". А вернуться не разрешили, там колхоз сделали.

- А сбежать из колхоза не пытались?

- Ээ, юкагиры не такой народ. Нам что скажут - то и делаем. Была одна семья, которая уходила. Искали их с вертолетами, ловили, возвращали.

Местные расстояния трудно представить: пятьсот километров до райцентра, три с половиной тысячи до Якутска. Территория размером с Европу, совершенно безлюдная. Берега, словно срезанные экскаватором, голые слои мерзлоты, похожие на обнаженные увечья. На них черное криволесье, иногда - рыбацкая хижина.  Розовые горы, многочасовой холодный закат. Тундра, тайга, холодные реки и озера, горные хребты, ранее населенные лишь зверьем да редкими кочующими семьями охотников и рыболовов. А теперь и тех почти не осталось.

Я еду вместе с Вождем. Председатель совета юкагирского народа Вячеслав Шадрин - крупный, застенчивый человек в очках, похожий на медвежонка или на Пьера Безухова. Пятнадцать лет был директором школы в юкагирском поселке Нелемное, потом переехал в Якутск. Он что-то вроде правозащитника или соцработника - мотается по поселкам, помогает оформить документы, отправить ребенка в больницу, выбить в министерстве "буран" для общины.

- Когда-то мой дед осмотрел мою голову - не знаю уж, что он там увидел - и сказал сакраментальную фразу: "охотника из него не получится". И меня отправили учиться в город. Но я всегда знал, что придется вернуться.

- Почему?

- Так я же Шадрин, вождь рода Зайца...

"Однажды человек пошел к проруби проверить свою сеть. Когда он заглянул в прорубь, его схватил за бороду Мифический Старик: "отдай мне своего сына и дочь и я отпущу тебя". Человек согласился, привел своих детей и опустил в прорубь, Мифический Старик усадил их на плот. Они поплыли вниз по реке. Мифический Старик снял штаны и дал детям, чтобы они вычесали из них вшей, а сам заснул. Прилетел сокол и предложил детям отнести их к родителям. Проснувшись, Мифический Старик, снял свою нижнюю челюсть и стал колдовать. Он бросил ее вверх по течению реки, челюсть упала лицевой строной вверх и вдруг дети снова очутились на плоту. Старик высек их кнутом и предупредил, чтобы больше не пытались бежать..."

Юкагиры - автохтонное, дотунгусское население Восточной Сибири, живущее здесь с неолита. Они кочевали отдельными семьями, в юртах и полуземлянках, охотясь и рыбача по берегам рек. Каменными орудиями пользовались до прихода русских. Культура сохраняла древнейшую архаику - культ предков и шаманов, жертвоприношения собак, «вороний» эпос. Здесь, в холодных таежных просторах Восточной Сибири до самого недавнего времени жила культура каменного века. Когда умирал юкагирский шаман, его тело разрезали на части, мясо сушили и раздавали как талисман, а голову сажали на деревянное туловище, одевали в нарядную одежду и ставили в жилище в качестве иконы.

До прихода русских века юкагирские племена были рассеяны по огромной территории - от Лены до устья Анадыря. Две вещи, принесенные казаками, стали катастрофой: спирт и оспа. У коренных жителей Сибири не работает алкогольдегидрогеназа - фермент, разрушающий алкоголь в крови - поэтому они мгновенно спиваются. Действие алкоголя было аналогично героиновой наркомании, и именно водка стала главной валютой торговцев пушниной. Но главное жители Сибири не знали инфекционных заболеваний и не имели к ним иммунитета. Грипп, корь, сифилис, проказа - но самой страшной была оспа, в 19 веке ее эпидемии выкосили почти все юкагирское население. К революции осталось лишь два юкагирских племени, живущие очень далеко от цивилизации, в самых холодных местах на Земле. Южные, из рода Зайца, охотились в тайге в верховьях Колымы, а северные, из родов Гуся и Алая  - кочевали с оленями в тундре между Колымой и Индигиркой. Собственно, эвенкийское "юкагир" и значит "дальние люди" или "люди мерзлоты".

К счастью, их культура была подробно описана. В 80-х годах XIX века на Колыму были сосланы народовольцы Иохельсон и Богораз. Иохельсон прожил с юкагирами много лет, выучил язык, записал массу сказок и песен. В своих записках он рисует картину крайне симпатичного народа. У юкагиров не было понятия о собственности, деньгах, добытая дичь и рыба раздавались всем присутствующим. Кроме того, они не умели лгать. "Юкагиры очень честны и доверчивы, они всегда держат свое слово. Если по какой-то причине они не могут выполнить заказ, который они обязались выполнить (например, построить лодку), то они согласны на любой штраф, который может наложить заказчик - русский или якут. Сами они не понимают стоимость своего труда, поэтому доверяются слову купцов..." Естественно, долго такой народец протянуть не мог - уже к концу 19 века они считались вымирающими.

Колымское

Мы попадаем с корабля на бал: заехав на берег, "буханка" останавливается у клуба - сегодня День села. Нас заводят в полный зал - все веселые, по проходам с топотом носятся раскосые дети. Перед сценой сидит десяток чукотских школьников с трубами и тромбонами под предводительством серьезного русского дядьки, похожего на Волка из "Ну Погоди" в его трагические минуты. Усы и хвост выдают работника эстрады 70-х.

Гаснет свет и начинается шоу - самое потрясающее из всех, что я видел в жизни. Кульминацией лично для меня становится номер "За тебя калым отдам": шесть раскосых деревенских бабищ в "восточных" платьицах скачут по сцене, пытаясь изобразить танец живота, а между ними семенит сутулый и неловкий молоденький чукча с нарисованной на лице бородой - он джигит, танцующий лезгинку. Все это до того нелепо и наивно, что я сползаю со стула. Вся популярная культура - советская и современная - добравшаяся до низовьев Колымы, без смущения и рефлексии, цветным потоком льется со сцены. Жуткий кич, за счет искренности достигающий эстетической безупречности фольклора.

Пляски перемежаются духовыми пьесами.

- Прозвучит "Адажио" - объявляет со сцены ведущая.

Тишина, минуты две ничего не происходит, печальный Волк сидит, не шевелясь.

- Видите, ждет, пока она нормально объявит, - шепчет Вождь.

- Прозвучит "Адажио" Альбиони.

Маэстро дает знак - дети дудят.

Колымское и Андрюшкино - соседние села, двести сорок километров. В обоих селах примерно по восемьсот жителей. В Андрюшкине живут юкагиры и эвены, в Колымском - в основном чукчи, но юкагиры и эвены тоже есть. Колымское возникло из юкагирского стойбища. Здесь стада диких оленей переплывали Омолон, мигрируя на север, к океану, спасаясь от гнуса. Во время плави юкагиры нападали на них и убивали, сколько могли, чтобы запастись мясом на зиму. Сейчас этих плавей нет. "Однажды жил злобный негодяй, - говорит легенда, - который схватил живого оленя, содрал с него шкуру и отпустил. Дух-покровитель диких оленей, Толон Мойе, был оскорблен жестокостью и увел оленей с Омолона..."

Последний снег десятого июня, первый - десятого июля. Полгода ночь, минус пятьдесят.

- А летом комаров знаете сколько? - говорит Вождь, - Дети развлекаются: бегают сквозь тучу гнуса и смотрят, как силуэт затягивается.

Как вообще люди могли поселиться здесь?

Внешне полярные поселки безобразны. Местные оленеводы и охотники никогда не жили деревнями. Убогие двухэтажные бараки на берегу Колымы. Из длинных труб котельной тянется над тундрой хвост черного дыма. Всюду оленьи шкуры - сушатся, валяются, вытаивают из снега, явно не имея тут никакой ценности. По грязи медленно едет мужик на снегокате. На чьем-то дворе - фюзеляж упавшего в тундре самолета "ОФЛОТ", ставший на том свете сараем. Всюду тусуются роскошные, пушистые, умные лайки. Вместе с Вождем хожу по неуютным барачным коммуналкам. Мне показывают каменный молоток, которым еще недавно отбивали мясо. Старое долбленое каноэ - их делали таежные юкагиры с верховьев. У всех тут прекрасные имена, заимствованные у русских старожилов, - Пелагеи, Акулины, Терентии, Макары, Гаврилы. Почему-то оскудение русских имен этот край не коснулось.

Самое удивительное тут - это цены, они в четыре раза выше, чем в Москве. Пакет молока и десяток яиц - по двести рублей. Все привозится на самолете, а билет из Якутска до Черского - 30 тысяч в один конец. Денег тут у людей нет, только мяса и рыбы навалом.

Доходим до пошивочного цеха - хибарки на краю поселка. Внутри двое пожилых рабочих, мужчина и женщина дедовскими скребками вручную скребут шкуры - тяжелая, монотонная работа. Видно, что они делают это давно, с советских времен. Ни один человек младше сорока никогда такого делать не станет.

Мамонты

Колымское отличается тем, что здесь не развалили совхоз, - объясняет Вождь, - а просто переименовали в общину "Турваургин". Бригады все семейные - но правление, бухгалтерия, ветеринарка - общие. Половина людей занимается оленями, а половина ловит рыбу. И пошивочный цех они сохранили. Вот на трех ногах стоят как-то. А в Андрюшкине поделились на семейные стада - и в результате все разорились. Их одна вещь подкосила - мамонтовая кость. Ею тут занимались бандиты, тут в районе два "смотрящих" было, Ватагин и Голубчиков, занимались золотом, костью и рыбой. Они андрюшкинскую общину прибрали к рукам. Купили приборы, технику, стали рыть берега рек. Из Москвы приезжал бизнесмен, который эту кость скупал. Люди переключились на кость. Зачем целый год кочевать в тяжелейших условиях, когда можно один бивень найти? А по нашим представлениям, это табу. Мамонт - житель Нижнего Мира, туда нельзя вторгаться, только шаманы туда спускались. Если ты оттуда что-то берешь, то открываешь дорогу духам. Я современный человек, но правда: ни одному человеку, кто костью занимался, эти шальные деньги на пользу не пошли. А недавно Ватагин умер, Голубчикова убили, и дело это прикрылось. А оленеводство в Андрюшине развалилось. И теперь выяснилось, что они даже счетом своим пользоваться не могут: учредителями общины записаны какие-то ватагинские друзья в Якутске. А здесь, в Колымском, чукчи в основном, они своих стариков больше слушают. Те им сказали: "Нельзя кость копать," - они и не стали.

Мамонт фигурирует в юкагирских сказках. Недавно выяснилось, что на Медвежьих островах гиганты вымерли менее 4 тысяч лет назад, и значит, юкагиры действительно были с ними знакомы.

У крыльца стоит дощатая бытовка. В ней возятся мужики и пацаны - метят доски мелом и разбирают, над Колымой летит стук молотка.

- Что за сарай?

- Это обидно ты говоришь. Это дом охотничий, завтра в тундру повезем.

Это Петя Каургинен, второй человек в местной общине, его друг-работник Лазарь и петин брат Игорек, бригадир оленеводов. Мускулистые, как лошади, мужики с дублеными лицами. Не матерятся. Петя старший, за сорок, очевидный лидер: умное, матерое, усталое лицо. Каургинены - чукчи, Лазарь - якут. Межнациональность - норма этих мест. Когда советская власть в 20-х пыталась поделить Сибирь на родовые советы, ее постигла неудача: у племен не было четких территорий. По одной тайге и тундре кочевали семьи разных родов: юкагиры, чукчи, коряки, эвены. И все были полиглотами - даже сейчас все старики знают по четыре языка.

Петя с Вождем начинают изучать бумажки "Турваургина". Я думаю, что Вождь молодец, что помогает всем, а не одним юкагирам.

Видно, что по характеру они совсем разные. Чукчи - крутые, ни малейшего сходства с героем анекдотов они не имеют. Больше напоминают кавказцев, чем сибиряков: взрывной характер, гордость, любовь к  независимости. Чукчи были единственным из сибирских племен, оказавшим отчаянное вооруженное сопротивление русским. В плену они убивали себя, и как говорят, если бы русские не отступили, то поголовно ушли бы в Америку. Чукчи никогда не подписывали никаких договоров с Россией и не платили ясак.

Юкагиры совсем другие - субтильные, с мягким характером. Иохельсона они поражали обилием людей, подверженных "арктической истерии", странной психической болезни, характерной измененным состоянием сознания. А так же тем, как легко они впадают в транс и подвергаются гипнозу. Обычно молодые казаки ради шутки гипнотизировали юкагиров и заставляли их делать какие-нибудь непристойности. Порой истерия носила характер эпидемий: люди издавали дикие звуки, рвали на себе одежду, пытались броситься в реку, убегали в лес, забирались на высокие лиственницы и могли днями по одному сидеть на ветках. Может, эта психическая нестабильность связана с холодом, голодом и нехваткой солнечного света. А может, с древнейшими пластами сознания, когда человек только учился овладевать им.

Ни какого сопротивления русским они не оказывали. Предание говорит, что перед приходом казаков юкагирский шаман стал камлать над костями старого шамана и сказал: "Вы встретите новых людей. У этих людей волосы растут вокруг рта и они одеты в черную одежду. Встретив этих людей, не сражайтесь с ними. Их слишком много, вы не сможете одолеть их. Один конец толпы вижу, другого конца не видно. На своих оленях они сидят не так, как мы, а подбоченившись руками, не на холке, а на середине спины. Они держат во рту маленькие палочки с толстым дымящим концом. Дым будет очень вкусным..."

Язык

В 37-м в колымские лагеря попал молодой лингвист Юрий Крейнович. Тут, в шаламовском аду, он встретил юкагира, зарезавшего колхозного оленя, - и стал изучать язык. Выйдя на свободу через 17 лет, Крейнович защитил диссертацию по юкагирскому - и с тех пор этот язык очень любят лингвисты. Юкагирский - изолят, у него нет родственников, что свидетельствует о запредельной древности народа.

Самая уникальная особенность юкагиров - то, что у них была своя письменность. Их идеографическое письмо ни на что не похоже - ни на азбуку, ни на иероглифы, скорее, на узоры, которые, задумавшись, рисуешь на парте. Использовались они для писем - любовных и охотничьих.

- Был у нас старик Спиридончик, мой дядька, он еще умел их читать, - говорит Вождь, - а теперь уже никого не осталось.

Иохельсон частенько получал письма от юкагирских девушек. Поэтому письменность расшифрована - ученые считают, что она относится к неолитическому культурному наследию, связанному с наскальной живописью. Возможно, это самая первая попытка человека записать информацию.

Юкагирский помнят полсотни стариков. Государство любит хвастаться, что численность северных народов у нас растет, - но это полная липа. Алеуты, айны, камасины, кереки, сиреники, юги уже вымерли. Эскимосы, нивхи, кеты, ульчи, ороки, орочи, негидальцы, нанайцы, наукане, удэгейцы, алюторы, ительмены, энцы, юкагиры - находятся буквально на грани исчезновения. Долгане, эвенки, эвены, ханты, манси, нганасане, селькупы, коряки, шорцы окажутся на ней через десять лет.

В последние годы несколько юкагирских стариков, рыбаки и оленеводы, в Андрюшкине, Колымском и Черском независимо друг от друга стали пытаться спасти язык. Один стал вести в колымской школе уроки юкагирского, другой добился преподавания в черской школе, третий открыл кружок пения, четвертый пытается сделать детский лагерь у себя в стаде. Учить они совсем не умеют, детям все это непонятно и скучно. Робкие, неловкие попытки, последнее усилие умирающего народа.

- Я, честно говоря, почему этим занялся, - говорит старый оленевод Василий Николаич. Лет двадцать назад в Андрюшкино умирал старик один и говорит мне: "Вась, неужели все? Неужели правда нас больше не будет?" Ну я, конечно, говорю ему: "Да нет, конечно, что-то сделаем..." А теперь я сам старик, и думаю: неужели правда все?..

Я рассказываю про "Языковое Гнездо". Эта методика была придумана тридцать лет назад новозеландскими аборигенами Маори. Ядро методики очень простое: воспитателями в детские сады набирали стариков-носителей - и запрещали им говорить с детьми по-английски. Когда дети говорили по-английски, воспитатели отвечали им на маори. За четыре года сада дети начали говорить на маори свободно - и язык был спасен. Методика распространилась на Западе. Самый потрясающий пример - язык острова Мен. Это остров между Британией и Ирландией, где говорили на собственном языке, относящемся к кельтской группе. К семидесятым годам там остался один старик-носитель. И они успели...

Старики приходят в страшное волнение. Пожилой оленевод Владимир Ильич, пытающийся учить школьников юкагирскому, начинает бормотать что-то взволнованно и непонятно. Одна женщина встает, идет в другую комнату и молча дарит мне колокольчик, в глазах у нее слезы.

Заходит девочка, просит попить.

- Сейчас погоди, вода остынет.

- А юкагирского она не знает?

Василий Николаич молчит и мнется.

- Нет, я ее не учил... Жена у меня якутка, она ругается, когда я по-юкагирски говорю. И не хочу, чтобы дочка чувствовала себя вымирающей. Вот если все заговорят - я ее за одно лето научу!

У нас с Вождем вырывается вопль отчаяния.

"Жила одна старуха. Однажды, сидя дома, она увидела, что через дымоход падает сажа. Старуха посмотрела вверх и увидела сидящего на дымоходе Мифического Старика, опустившего вниз свой большой пенис, который достигал края очага. Старуха вышла и сказала Мифическому Старику: "Старик, давай пойдем в лучшее место." Ты говоришь истинную правду," - ответил Мифический Старик. Старуха пошла впереди, по пути она увидела вход в лисью нору. Старуха сняла штаны и легла на спину над отверстием от норы. Мифический старик лег на не и вставил свой пенис в нору. Тогда старуха подумала: "Его пенис, должно быть, вышел с другой стороны" и сказал: "Смотри, Старик, кто-то идет!" Мифический Старик схватил лук, пустил стрелу, и она попала в его собственный пенис. Мифический Старик умер на месте. Старуха встала, надела штаны и сказала: "Знай, теперь ты будешь мертвым..."

Тундра

- Волки вас в этом году берегут, - говорит Вождь, откинувшись на стул и устало массируя глаза, - Ушли с дикарями, наверно.

- С дикарями?

- С дикими оленями. Они мигрируют, идут на Север огромным клином таким, по тридцать-сорок тысяч голов.

В четыре утра меня будят. С улыбкой оглядев мой прикид, Петя приносит скафандр - две куртки, комбинезон, шапку - все сантиметров по пять толщиною. И зеркальные солнечные очки.

- Сапоги мои надень.

- А ты?

- Да у меня-то эти есть, - Петя показывает на свои шлепанцы. Я начинаю ценить местный юмор. Возможно, я неправильно понял вчерашний концерт.

Обливаясь потом, напяливаю амуницию. Зачем это? Север конечно, но я же нормально ходил по поселку. Переваливаясь, как Нил Армстронг, выхожу на крыльцо. Петя с Лазарем весело налаживают нарты, складывают доски, оплетая их хитроумной веревочной паутиной. Наконец Петя надевает за спину винтовку, нацепляет темные очки и прыгает на снегоход.

- Поехали, восход уже.

Через пять минут приходит мысль, что можно было бы одеться и потеплее: скафандр продувает, как безрукавку. За поселком проплывает нелепый, как свалка, погост. Раньше местные жители не имели кладбищ и не зарывали покойников. Во-первых, очень трудно долбить мерзлоту, а во-вторых у них вообще не было идеи отгораживаться от смерти. Мертвых хоронили на кочевье - там, где застал конец, положив в долбленки на высоких столбах. Кое-где по тайге еще раскиданы эти "воздушные могилы". Уникальности нет: я - одно из повторений, очередное воплощение жизни - как зайцы, белки, деревья. У чукчей многие старики, которым становилось тяжело жить, просили родных убить их - и растворялись в тундре.

Наша цивилизация все время чего-то обещает: прогресса, коммунизма, жизни вечной. Местное мировоззрение ничего не сулит. Мир такой, какой есть, никуда нельзя убежать от природы и смерти. Ты останешься здесь, в этой тундре на фоне розовых гор и в своих странных фантазиях. Природа не отличается от тебя. Ты сам и есть природа.

Появляется солнце - тундра вспыхивает мириадами бриллиантов. Ни бугорка, ни кустика, белое сверкающее море. Петя поднимается на стременах снегохода, глядит вдаль.

- Пурга...

Весело светит солнце, Петина спина с торчащим карабином уверенно куда-то рулит. Пурга дает о себе знать минут через двадцать - поземка, змейками скользящая по пустыне. Вскоре поземка густеет в стремительно струящийся сценический дым. А затем мы оказываемся внутри снежной бури. Я весь, как йети, покрываюсь белой пудрой. Ветер сечет страшно, надо прятать лицо. Понимаю, почему у Пети такая кожа.

Ничего не видно, я задумываюсь, вспоминаю Нахичевань, где был недавно, каменные хребты в жарком мареве - и вместе со шкурой оказываюсь на снегу. Нарты быстро удаляются и исчезают в пурге. Человек за бортом! Я кричу, но Лазарь не слышит. Очки залепило снегом. Подбираю шкуру и ковыляю по следу, который через пятнадцать минут занесет. Остро чувствую, что на тысячу километров вокруг - только тундра. Сейчас-то тепло, а вот зимой так свалишься - и каюк через полчаса. Минут через десять вижу фару возвращающегося Лазаря.

Через пару часов пурга стихает, мы останавливаемся у стоящего посреди тундры снегохода.

- У Игорька вал сломался.

- А сам он куда делся?

- Пешком пошел.

До поселка пятьдесят километров.

Петя вдруг останавливается, слезает со снегохода, на согнутых ногах проходит чуть вперед, заглядывает куда-то. Там обрыв, совершенно неразличимый в общей белизне. Петя внимателен, как проводник в фильме про Дикий Запад. Эти люди действительно читают землю, как книгу. Наконец останавливаемся у речной излучины. Каким-то образом мы по ровной тундре за семьдесят километров выехали точно туда, куда хотели.

Когда мы выгружаем доски, из прибрежных кустов выходит заяц - толстый, пушистый - и видно, что очень глупый. "Зайчатинка-свежатинка," - смеется Лазарь, поднимая карабин. Косой с наивным интересом на нас пялится, подпрыгивает поближе.

- Лазарь, извини, давай не при мне.

- Не вопрос, - говорит Лазарь. Повисает неловкая тишина.

Мы выгружаем доски, гвозди, толь, инструменты, бензопилу и уезжаем. Инструменты они даже не подумали прикрыть: на сотни и сотни километров здесь нет чужих людей.

Кочевье

Еще через час бешеной езды я впервые вижу кочевье: чум, несколько нарт, к которым привязаны собаки, барахло на нартах, прислоненный к чуму карабин, что-то вроде вигвама из еловых бревен - дрова, завезенные заранее и поставленные, чтобы было издали видать. Невозможно-крохотная стоянка посреди этой лунной пустыни.

- Николаша, - здоровается молодой пастух с черным от загара лицом, - Пуржит сегодня, до вас ясно было. Может быть, тут есть кто-то грешный? - хитро косится на меня.

Чум - квадратная армейская палатка на деревянном каркасе, только сшитая из шкур. У входа - буржуйка с трубой, за ней, в центре - низенький столик. Печка топится весь день. Пол тоже застелен шкурами. Оленьи шкуры непрошибаемо-теплые, холодом снизу не тянет, хотя под ними мерзлота. В чуме трое: пастух Николаша - нервный шутник, вместо лица коричневая маска, уши, лоб и шея - белые. Олежек - робкий одутловатый увалень, помогает по хозяйству. Лариса - девушка с грубым лицом, заплывшими глазами и хриплым голосом, личность живая и веселая. Она "чумработница" - с утра до вечера готовит оленину. Все трое - петина родня. Лариса, родная сестра, зовет его Петр Иванычем. Дает нам чай с хлебом и олениной - еда тут очень незатейливая.

- Петь, а как ты дорогу находишь?

- Да хоть как: по солнцу, по звездам. Сейчас GPSы у всех, разучились ориентироваться. А я-то всю общинную тундру знаю, конечно.

Их тундра – 300 на 500 километров километров.

- А ты где себя дома чувствуешь - в поселке или тут, на кочевье.

- Так дом - тундра, конечно.

Я, кажется, неправильно понимал. Дом этой семьи - не чум, затерянный в тундре, а сама тундра.

Недалеко от палатки пасется бурое стадо оленей. Один из них, "пряговый" (ездовой), с веревкой на шее подходит поглядеть, кто приехал. Выясняется, что тут только "хайданка", самцы - рога они сбросили ранней весной. Стадо медленно кружится против часовой стрелки.

- Почему против часовой?

- Фиг знает.

- А где оленихи?

- Вон, - Николаша показывает на белый горизонт, над которым синеют "едомы", длинные пологие холмы, разрезающие плоскую тундру. По мне так там ничего нет, но он видит где-то там стадо.

- Слышишь птичка чирикает?

Над снегом слышен узорный птичий свист.

- Это мышка, лемминг. Мышка, как птичка.

Вечером мы едем смотреть стадо "важенок", олених - километрах в пяти от стойбища. Останавливаемся на высоком берегу. Под нами - по белой брейгелевской долине раскиданы коричневые точки.

- Вон важенка лежит, - говорит Николаша, показывая на дальнюю часть долины, где совершенно ничего не видно, - ночью волк приходил.

Петя наводит бинокль, вглядывается в склоны того берега. Закат чеканит дубленые индейские лица. Спускаемся в долину. Идти тяжело, отдышка, как в горах, хотя мы на уровне моря. Но это Арктика, тут что-то свое. Даже в темных очках все нестерпимо яркое. Иду, как космонавт по Луне, слыша свое дыхание и с трудом вытаскивая ноги из снега. Николаша с Лазарем резво упиливают куда-то вперед.

- Как вы тут ходите?

- Да нормально. На перегоне по восемьдесят километров в день ходим.

- А почему важенки пасутся отдельно?

- Отел начался. Когда телята рождаются, самцы их боятся, могут убить копытом. Гляди вон, рожает.

Я вижу, как лежавшая важенка встает, а на снегу остается черный, покрытый слизью олененок, мотающий головой из стороны в сторону, как игрушка с приборной доски автомобиля. Его первые мгновения на божьем свете. В отличие от человеческих младенцев, он уже в сознании: через двадцать минут этот олененок на длинных подгибающихся ногах ковыляет за оленихой, которая останавливается, ждет и хорканьем зовет к себе.

- Где Игорек? - спрашивает Петя за ужином.

- Загулял, сказал, вечером будут.

- Вы у важенок не дежурите? - несмотря на спокойный тон, я чувствую в вопросе напряг.

- Что я один буду? - отвечает Николаша. Больше вопросов нет, тема закрыта. Петя сидит по-турецки, сложив сильные руки на груди, долго, молча смотрит на керосинку.

Волков он не нашел - следов после пурги и правда нет. Я понимаю, что они - интересное сочетание: индейцы и ковбои одновременно, индейцы-скотоводы.

- Николаш, включи телевизор, - просит Лазарь.

- Пульт потеряли, - отвечает Николаша.

Никакого телевизора в чуме нет, это чистое искусство.

- Вот раньше народу в стадах много было, - говорит Лариса, - интересно было.

- Кто остался?

- Кому деваться было некуда, - отвечает Николаша - как всегда непонятно, шутит или серьезно.

- Нам, Санек, надо оставить оленей, оставить маршруты, чтобы детям передать, - говорит Петя.

- Только, Петр Иваныч, наши родители нас вырастили в тундре, с пеленок? - говорит Лариса, - А мы своих детей - нет. Если человек вырос в поселке, он в оленеводы в жисть не пойдет.

"Смотри-ка, - сказал про себя Мифический Старик, - я был почти убит, попавшись на эту женскую уловку. Отныне я не буду появляться среди людей открыто." Мифический Старик разозлился на всех женщин и стал вредить им. Только женщины начинали точить ножи, Мифический Старик прятал их точильные камни. Женщины стали точить ножи с помощью кожи - он спрятал всю кожу. Женщины стали точить ножи с помощью глины. Мифический Старик спрятал всю глину, но женщины нашли какую-то другую глину. Тогда Мифический Старик сказал: "Ну ладно, женщины победили меня, не буду больше прятать. Не смогу же я спрятать всю глину на свете..."

Потрава

Утром Лариса курит за чумом, глядя в розоватую тундру.

- Не курю при Петре Иваныче, - смеется она, увидев меня, - При Игорьке курю, потому что он у меня всегда сигареты стреляет.

- Вороны летят к важенкам, - задумчиво говорит она, глянув на небо, - почему это?

Мы едем к стаду и видим первую окровавленную важенку. Она смотрит извиняющимся взглядом и пытается встать. На горле у нее вырван большой клок шерсти. Рядом лежит мертвый олененок. Николаша берет его за заднюю ногу и кидает на нарты. Тут же приносит второго, живого. Его голова неестественно закинута назад, он тяжело дышит, ужас в детских глазах.

Мы оглядываемся - и видим жуткую картину. Долина усеяна черными трупиками оленят, кое-где раскиданы туши важенок. У оленят выклеваны глаза, над полем кружатся вороны. Многие телята еще живы, но уже вмерзли в лед. Я вижу примерзшего олененка, пытающегося поднять голову, его левый глаз выклеван, на снег тянется ниточка крови. Большинство телят беспомощно лежат на снегу, не в силах подняться.

- Волки, - говорит Николаша, - со щенками. Это они баловались.

В стаде началась паника, обезумевшие важенки давили телят, все потерялись. Долина наполнена криком: хоркают матери, жалобно крякают телята. В стаде - хаос, важенки мечутся, ища детей. Им надо по запаху найти своего олененка. Внешне телята одинаковые и раскиданы по огромному пространству. Важенка подбегает к олененку, они тянутся друг к другу носами - она фыркает и убегает: не ее. Олененок неловко, с криком семенит за ней, не может догнать. Стайки из пяти-шести телят тянутся за каждой пробегающей важенкой и кричат.

Я пытаюсь собрать раскиданных по долине полуживых телят, отношу их в одно место - в надежде, что важенкам будет легче их найти. Вижу обессилившего олененка, смирно лежащего около трупа матери. Большинство из них родились сегодня ночью - и вот как их встретила жизнь.

С холма подъезжает Петя, лицо бесстрастно. Останавливается, молча смотрит на нас темными очками.

- Больше ста трупов. Пусть пишет заявление об увольнении.

Это он про брата, Игорька. Кажется, он в шоке.

Николаша начинает в одиночку выгонять стадо из долины. Это так же легко, как нести воду в решете. Мы собираем мертвых оленят на нарты, везем в стойбище. Лариса, Лазарь и Олег вешают их на рамы и начинают свежевать. На спинах под шкурками, видны раны от зубов. Растет гора ободранных телец, у собак заметно поднимается настроение.

Петя с сосредоточенным видом отцепляет "буран" от нарт, заходит в чум, собирается, опоясывается патронташем.

- Ну, Саня, пожелай мне удачи. Надо ликвидировать эту банду.

- Они сытые, далеко не уйдут, - говорит Николаша.

Я думаю о волках, мне не хочется, чтобы Петя их убил. Николаша отправляется сторожить стадо. Приезжает Игорек с еще одним пастухом и едут за ним.

- Санек, погаси фонарик - просит вернувшийся Николаша, болезненно щурясь. Несмотря на темные очки, он "словил зайчика", сжег в тундре глаза. - Вот ты там натаскал телят, они все вместе и сдохли. Нельзя было их руками трогать, важенка сама найдет, а тут все запахи смешались.

Петя возвращается ночью, измотанный и без волков.

- Ну как?

- Накололи меня, Сань, конкретно накололи.

Как ни странно, никакого выяснения отношений не происходит. Лариса подает ужин, семья долго и подробно обсуждает восстановленную по следам хронологию событий: кто из волков что и когда делал - все, что они прочли по следам. Говорят медленно, не перебивая. Керосинка отражается в медных лицах, отбрасывает на стены юрты большие тени. Мне чудится, что на лежке волков сейчас происходит что-то подобное.

Мне приходит в голову, что снисходительное отношение к "примитивным" культурам - примерно такая же тупость, как смех комсомольцев над темными бабками, которые молятся Богу. Юкагир, выживающий в колымской тайге на грани возможного, на границе животного и человеческого, лучше всех знает, что такое человек.

На ночь мне дают "кукуль", спальник из шкур, такой толстый, что можно спать на снегу. Ночью печка гаснет - и к утру температура выравнивается с тундрой. Вылезаю наружу - в воздухе стоит громкий шорох: стадо копытит снег. Привязанная к нартам лайка гавкает на "прягового", который дразнит ее, подойдя так, что нельзя достать. Идя по синей тундре, я замечаю, что снег с каждым шагом скрипит по-разному: подо мной вымерзшие озерца разной глубины, у каждого лед отзывается своим тоном.

Летит дымок над юртой, хрипло лают замерзшие собаки. Это бесконечная, пустая изнанка Земли, где ничего нет, кроме холода, черных лиственниц, мха, серых скал и комаров. И абсолютной свободы человека наедине с духами. Чтобы их видеть, нужно ничего не знать. Тогда ты видишь их ясно, они рядом, всюду.

***

Вернувшись в поселок, я рассказываю, что было в тундре. Владимир Ильич, услышав про двенадцать убитых важенок и сотню оленят, совершенно теряется:

- Я никому не скажу, я никому не скажу...

Вождь жмурится, словно я ударил его палкой.

- Это я виноват! Это я виноват! Зачем я сказал про волков! Я чувствовал, что не надо этого говорить. Это я их навлек!..

Он сидит, по-детски зажмурившись за стеклами очков.

- Весь год следили - и вот... Ну как можно было не дежурить?!

Благополучие "Турваургина" такое хрупкое! Чуть-чуть - и они будут, как андрюшкинцы.

Во дворе Петя с Леной обсуждают, как дела у сыновей в Якутске. Странно звучат городские слова - интернет, выходные, второй отдел. Здесь, в поселке, я вдруг почему-то вижу, что Петя - старый. Усталый, потрепанный пятидесятилетний мужичок, который вертится-вертится, чтобы все не рассыпалось, чтобы сохранить этих оленей и маршруты, защитить свой мирок от современного мира. Хотя никто из его детей в тундру не вернется.

Над берегом встают хрущобы Черского. Торчащие бетонные сваи похожи на идолов, а черные змеи арматуры застыли в индейском узоре. Я чувствую, что все здесь, как ни странно, зависит от этой молчащей природы - даже самые чудовищные эксперименты. Вдруг понимаю, что ГУЛАГ был наказанием русским за вторжение. Духам Севера не нравились стройки: "Хотите строить - пожалуйста..."

Замечаю какое-то шевеление на льду у берега. Группа людей в чукотских кухлянках вытаскивают на лед нарты, цепляют к стареньким буранам, привязывают шкуры, котелки, железные бочки с бензином. Из брезентовой кибитки выглядывают старуха и дети - семья Нутендли собирается в стадо. На фоне мертвого города это выглядит постапокалиптическим кибер-панком: пережив современный мир, потеряв свою культуру, они все-таки кочуют.

На песке перед лагерной шахтой лежит насквозь ржавый корабль времен ГУЛАГа. Духи глядят из темных окон рубки, играют в разводах ржавчины. Они съели его.

 

 

Спасибо: Вячеславу Шадрину, вождю юкагиров, за всяческую помощь; Петру Каургинену за гостеприимство; Алексею Курило, сотруднику газеты "Колымская правда", за помощь и фотографии; администрации Нижнеколымского улуса за честные попытки доставить меня в Андрюшкино; Лазарю Гоголеву за фотки, видео и веселую компанию; сотрудникам музеев в Черском и Колымском за прекрасные лекции по истории; лингвистам Татьяне Кобзаревой, Ольге Казакевич и Сесилии Оде за то, что рассказали мне про юкагиров, а Сесилии так же за то, что помогает юкагирским старикам не забыть свой язык; Аннике Пасанен за рассказ о "языковых гнездах" и ее деятельность.

Читайте также:

"Последние из рода Зайца", cпециальный фоторепортаж Татьяны Плотниковой к этому репортажу

"Вавилонская Башня и смешение языков", комментарий социолингвиста Николая Вахтина

 

Примечания:

Местные оленеводы и охотники никогда не жили деревнями. В отличие от русской деревни, массовой коллективизации в 30-х Север избежал. Во-первых, здесь отсутствовало социальное расслоение, так что организовать раскулачивание было нелегко. Во-вторых, до середины 30-х полярными территориями управлял Комитет Севера, организованный Владимиром Богоразом и его учениками. Богораз считал, что главное богатство Арктики - это ее люди, и изо все сил пытался уберечь ее от "освоения". Комитет планировал организовать на Севере сеть заказных территорий традиционного природопользования. Но уважительное отношение к людям и природе, идея, что есть вещи поважнее прогресса, противоречила всей логике сталинской модернизации. Правда, в 20-х и 30-х пушнина занимала одну из первых строк в списке советского экспорта, в обмен на сибирские меха закупалось оборудование для тяжелой промышленности. Поэтому до поры советская власть была заинтересована в том, чтобы таежные жители не оставляли своих занятий. Но в 30-х идеи Иохельсона и Богораза были вытеснены точкой зрения, что богатства Арктики - это недра. Комитет Севера был ликвидирован, а его сотрудники арестованы, расстреляны или отправлены на их любимую Колыму. Власть в регионе перешла к огромным госкорпорациям - Главсевморпути и Дальстрою, подчинявшимся непосредственно Сталину и державшим в своих руках монополию на промышленное и торговое освоение края. Местным населением они распоряжались, как крепостными. К концу войны большинство северян с их оленями были загнаны в колхозы, призванные обеспечивать олениной Дальстрой, иначе говоря, кормить лагерную охрану. Лишь отдельные группы эвенов, чукчей и юкагиров с небольшими стадами уходили все дальше в бесконечную тундру, скрываясь от колхозов аж до 60-х.
Однако сталинское закрепощение принесло коренным жителям все же меньше горя, чем хрущевские эксперементы. В 60-х и 70-х на Север обрушились две страшные кампании: переведение на оседлость и укрупнение колхозов. Партия провозгласила, что нужно скорее подтянуть жителей Севера к уровню советских людей. Мнения их самих, конечно, никто не спрашивал. Поскольку население кочевало по гигантской территории, подтягивать его было сложно. Поэтому для начала всем северянам было приказано осесть в поселках - которые в массовом порядке начали возводить. Кочевников согнали в бараки - и чукчи, как в анекдотах, действительно ставили в комнатах юрты - только это было не смешно.
Советским работникам было очевидно, что жить надо именно так. О том, что оседлая форма жизни, естественная для крестьян-земледельцев, на Севере не имеет ни какого смысла, партия как-то не подумала. Таежные охотники кочевали сезонно по определенным маршрутам. Каждая территория может прокормить лишь определенное количество людей - и вокруг поселков охотничьих угодий, естественно, не хватало. Оленеводы кочевали со стадами, чтобы олени не выбили пастбища - ягель восстанавливается очень медленно. Эти практики складывались тысячелетиями и были тончайшим образом притерты к экосистемам. Но все это считалось неуместным в новой советской жизни.
А вскоре выяснилось, что обслуживать тысячи созданных поселков - это морока. И началась программа по укрупнению: колхозы и совхозы сливали, людей сгоняли в райцентры и крупные поселки, а маленькие ликвидировались. В результате этого двойного переселения коренные жители полностью утратили традиционный быт, потеряли смысл существования и начали повально спиваться. На кочевье водки не достанешь, а в поселке-то - сколько хочешь. Население крупных поселков было, как правило, смешанным - поэтому местные языки стремительно вытеснялись русским.
В 20-х годах воспитанное Богоразом поколение энтузиастов создало систему школьного образования на национальных языках, для большинства была разработана письменность, выходили буквари и учебники, готовились учителя, открылись десятки школ. Эта инерция сохранялась и в 30-х. Но после войны политика резко поменялась: началась "борьба с космополитизмом" русский язык был объявлен единым языком "новой исторической общности - советского народа", преподавание на северных языках было отменено.
С середины 60-х годов и до перестройки представители северных народов были обязаны сдавать своих детей в интернаты - начиная с ясельного возраста. Это распространялось даже на тех, кто не кочевал, а жил в поселках. Говорить на родном языке в интернатах запрещалось. После интерната и армии ребята возвращались в поселки - оторванными от семей, не умеющими ни охотиться, ни пасти оленей - и без нормального образования. Целые народы детдомовцев - с их иждивенческой психологией, лишенные инициативы, не приспособленные к реальной действительности и стремительно спивающиеся.
В результате за пару десятилетий языки Севера были практически выбиты, выведены даже из семейного употребления. Носителями остались лишь старики, выросшие до интернатов. В перестройку северная интеллигенция начала кричать о творящейся катастрофе, и была услышана. Система интернатов была отменена, в школах были введены уроки родного языка. Но увы, на ситуацию это не повлияло. Методисты исходили из предположения, что дети в семье говорят на родном языке, а школа должна лишь объяснить им правила. Но это было не так: родители и сами языка не знают. Более того, обычно его не знают и учителя. Уроки родного языка – это, как правило, чистая формальность.

Государство любит хвастаться, что численность северных народов у нас растет, - но это полная липа. По данным переписей, растет число людей, причисляющих себя к КМНС. В половине случаев это просто артефакт: ребенка, у которого бабушка юкагирка, раньше записали бы якутом, а теперь записывают юкагиром, потому что их берут в вузы без экзаменов. Но даже если есть реальный прирост, это ничего не значит. Настоящая численность народа - это число носителей языка и культуры, а оно падает стремительно. Как-то сопротивляться и выжить удалось лишь ненцам, самому большому северному народу. Они сумели сохранить численность кочевого населения, в тундре на ненецком говорят (и главное, говорят с детьми) около двадцати тысяч человек. Как-то еще функционирует чукотский - около десяти тысяч. Остальные сибирские народы находятся в коме. Реальное число носителей языка знают только лингвисты, но обычно оно раз в пять или десять меньше, чем по переписи (скажем, она сообщает о 375 говорящих по-юкагирски, а в реальности их около шестидесяти) - и все это глубокие старики.
Правда, некоторым языкам повезло, есть далекие поселки, в которых на них еще говорят в быту (например, селькупы в поселке Толька или эвенки в поселке Советская Речка). Но обычно старики разбросаны по деревням, молодежь языка не знает, и говорить им не с кем. Например тунгусы (эвены и эвенки) еще сто лет назад были одним из крупнейших сибирских народов. Эти языки до сих пор знают несколько тысяч стариков, но они рассеяны по всей Сибири и язык не используют. Через десять лет почти все сибирские народы потеряют свои языки - и перестанут существовать.
Никого это особо не пугает. Активность государства сводится к финансированию районных ансамблей песни и пляски, выступающих по случаю приезда начальства. Ассоциация Коренных Малочисленных Народов пишет доклады в ООН. Лингвисты записывают стариков и складывают диски на полочку.

Возможно, это самая первая попытка человека записать информацию. Люди в этом странном письме изображаются в виде стилизованных лиственниц.
- У каждого было свое дерево, - говорит Вождь, - человек породнялся с деревом, они делались связанными - и родные могли понять, что с человеком. У меня тоже оно где-то есть. У нас был старик Спиридончик, мой дядька - он меня породнил. Заставил это дерево обнять, молитву прочел, обломал какие-то веточки. И потом как-то звонит мне в Якутск: "Как нога?" Говорю: "Да ничего, заживает. А вы-то откуда знаете?" "Так, - говорит, - дерево есть же..."

Методика распространилась на Западе. Там было то же, что и у нас: когда-то языки меньшинств рассматривались как вредные и запрещались, затем стали восприниматься просто как лишние и обреченные на вымирание. Но постепенно педагоги заметили, что дети-билингвы учатся лучше моноязычных. Им гораздо легче даются иностранные языки, и вообще они шире мыслят. То, что воспринималось, как обуза, оказалось богатством. Кроме того, человек, говорящий на родном языке, уверенней чувствует себя в жизни, больше заботится о месте, где живет. Поддержка двуязычия во многих странах стала государственной политикой - особенно в Скандинавии, где "языковые гнезда" используют для сохранения саамских диалектов. В Москве я общался с финкой Анникой Пасанен.
- Я живу в саамской деревне, - рассказывала она, - мы организовали языковое гнездо пятнадцать лет назад. Тогда у нас оставалось шестьдесят носителей языка. Сейчас - примерно триста человек.
В 2001 году Анника Пасанен приехала в Россию и организовала карельское языковые гнезда в детских садах поселка Калевала. Карельский язык вымирает с катастрофической скоростью. Гнезда были такими же успешными, как и в Финляндии. Но в 2006 карельское Минобразование закрыло проект: все детские сады должны реализовывать общую образовательную программу. А иностранцы, которые учат детей говорить на непонятном языке, не нужны.

Один стал вести в колымской школе уроки юкагирского. Школа в Колымском деревянная, симпатичная. Во дворе - могила Черского: польский студентик был сослан в Сибирь за участие в восстании, стал геологом, женился на казачке, исходил с ней всю Колыму и умер тут, в экспедиции, от чахотки. В деревянном коридоре тусуются веселые дети, атмосфера домашняя. Учительница чукотского показывает мне указкой на развешанные в классе стенды:
- Моя задача, чтобы дети правильно писали диктанты. У нас, правда, диалект тут другой, не как на Чукотке, они поэтому не понимают, что пишут. Мы просили дать нам тексты на нашем, но в департаменте сказали, что надо на литературном... Стесняюсь спросить, много ли литературы написано на литературном чукотском.
Я рассказываю учителям про "Языковое Гнездо". Учителя слушают с недоверчивым интересом.
- Не знаю, разрешат ли нам здесь такое сделать...
- Тут школа слабенькая, - шепчет Вождь в коридоре - ЕГЭ они сдают еле-еле. И слава Богу. Потому что хорошая школа - смерть для поселка. Такой парадокс. Из хорошей школы все смышленые дети поступают в город, а из такой кто-то остается. Вот мы сделали в Нелемном хорошую школу, все поступили, двое учеников уже кандидаты наук в Якутске. И никто из тех, на кого можно положиться, в поселок не вернулся. Как я их заставлю?

Жена ругается, когда я по-юкагирски говорю. - Среднее поколение языка уже не знает, он им не нужен, - говорит Вождь, - В 90-х, когда начинал, я решил сделать все по науке, провел опрос среди родителей в Нелемном: нужны ли уроки юкагирского. Из 26 опрошенных, двадцать пят сказали "нет". "За" была только одна, русская женщина.
- Почему?
- Все равно язык умер, дети и так устают, у них по шесть уроков, пусть лучше русский и математику учат... Я - Вождь переходит на шепот - насильно предмет ввел.
- Да, - вздыхает старый оленевод Василий Николаич, - Когда человек сытый, он думает, что надо знать свой язык. Когда голодный - ему не до этого совсем.

Уникальности нет: я - одно из повторений. Юкагиры верят в переселение душ. Мертвые всегда возвращаются: из сострадания к живым родственникам их души покидают Нижний Мир и вселяются в зачатого ребенка. - У нас старики считают, что ребенок рано или поздно сам скажет, кем он был - надо только слушать. Я сам был свидетелем. Был у нас дед, Алхонос, умер. А потом родился его внучатый племянник, и старики уже поговаривали "это Алхонос вернулся". И поехали мы как-то на их рыбачий участок, а бабка мальчишку взяла. Ему было года четыре, он там никогда не был. И вдруг он говорит, да еще по-взрослому так: "А ты куда мои желтые сапоги дела?" И бабка достает резиновые сапоги, которые Алхонос порвал и там оставил.
Дядька мой, Спиридончик все время надо мной смеялся: "Что ты их учишь? Они лучше тебя все знают. Ты сделай так, чтобы они вспомнили..."
"Такой любви к детям, как у юкагиров, я не встречал ни у одного из сибирских народов." - пишет Иохельсон. Они никогда не наказывали детей. Рождение первого ребенка было событием огромной важности - именно его, а не свадьбу, праздновали. Когда в семье рождался первенец, отец и мать обычно отказывались от своих имен и начинали называть себя по имени ребенка - например Шхотини-эчие, то есть Отец Шхотини. Иохельсон был удивлен доверием и дружбой между взрослыми и детьми. "Встречаются, конечно, и капризные дети, но на это обычно не обращают внимания, считая, что это капризничают их "души"."
- У Спиридончика внук, помню, расшалился, - говорит Вождь, - он говорит: "Ну как я его ругать буду? Это же мой дед..."

"Старик высек их кнутом и предупредил, чтобы больше не пытались бежать..." Юкагирские сказки очень страшные. Это сон - безо всякой логики, без возможности управлять рекой подсознания: убийства, хитрости, мелкие события, детские игры, секс, людоедство, страхи, желания - чистая психоделическая фантазия, необработанная правда о бытии. Мне кажется, эта культура видит человеческое подсознание, не отгорожена от него. Вернее, сознание и подсознание в ней вообще не разделены.

"В древние времена Мифический Старик обычно открыто ходил возле охотящихся людей и пожирал их. Жила в ту пору одна женщина. Однажды она повесила над очагом котел и положила в котел рыбу, чтобы сварить ее. Вдруг она заметила в котле тень. Она подняла глаза и увидела, что на крыше стоит Мифический Старик и смотрит на нее через дымоход. Женщина сказала громко: "Ну, уже все готово. Пи...да, я накормлю тебя!" Она сняла с огня котел, поставила его на пол и, вынув рыбу, положила ее на деревянное блюдо, разделась до гола, села на землю, раздвинула ноги и сказала: "Ешь, пи...да!" Мифический Старик посмотрел и подумал: "Интересно посмотреть, как пи...да будет есть." Женщина ударила себя со словами: "Ну, пи...да, почему же ты не ешь?! Опять хочешь заставить меня идти к русским за солью?" Мифический Старик подумал: "Любопытно, подожду ее." Жители деревни сказали женщине: "Иди домой, мы придем." Женщина пришла домой и снова сделала вид, что кормит свою пи...ду. Мифический Старик наблюдал и смеялся. В этот момент люди подбежали к нему сзади и воткнули в него ножи. Мифический Старик упал забился в конвульсиях и вдруг стал невидимым."

"Лишь на следующий день, когда солнце прошло половину пути, Иркунмул вышел. Как только он вышел, Утренняя звезда выстрелила и попала ему в правое бедро. Следующим выстрелом она раздробила ему другое бедро, он упал. Девушка подбежала к нему и своим длинным ножом, висевшим на поясе, перерезала ему горло. Голова его упала на землю и покатилась. Утренняя Звезда бежала за головой. Она покатилась к морю Верхнего мира, дальше вдоль берега к подземному дому. Она вошла в дом и увидела полулюдей, правые половины людей. Их звали Чолора. Полулюди сказали: "Почему ты пришла из Нижнего мира и мучаешь старого человека? Сражайся с нами!" Утренняя звезда ответила: "Не трогайте меня, и я не трону вас. Иркунмул убил двух моих братьев." В это время голова выкатилась из хижины и покатилась вдоль побережья. Чолора стали сражаться с девушкой. Их тела были из железа, но девушка заметила на большом пальце одного из Чолора кусок голого мяса, ударила туда своим копьем и он умер. Найдя след головы, она продолжила преследование. Подойдя к юрте, она услышала, как кто-то укачивает люльку и поет: "Приобрети тело, приобрети ноги, приобрети руки и убей эту женщину. Утренняя Звезда спряталась за юртой и увидела, что из дома вышла высокая женщина с длинными железными когтями и зубами - и пошла к реке набирать воды. Утренняя Звезда вбежала в юрту и увидела Иркунмула, который уже приобрел руки и ноги, но был еще маленьким, как дитя. Утренняя Звезда разрезала его на мелкие кусочки, развела в очаге огонь и сожгла его. По пути домой она пришла к хижине Иркунмула, выстрелила стрелой в очаг, проделала отверстие в небе и через это отверстие вернулась на землю. Затем она вернулась к себе в стойбище. Подойдя к своей юрте, Утренняя Звезда увидела, что ее братья ожили. Она крикнула: "Вы живы?" Они ответили: "Да, мы вернулись к жизни"...

"Толон Мойе, был оскорблен жестокостью и увел оленей с Омолона..." "Взрослые охотники разбрелись в поисках пищи, - пишет Иохельсон, - а оставшиеся в юртах старики, женщины и дети стали умирать от голода. Затем, по-видимому, старшие члены рода стали убивать детей и есть их. Потом очередь дошла до взрослых, пока не осталась одна старуха. Она умерла, сидя на корточках перед очагом. Рядом с ней находилась дочка, умерщвленная ею, но к которой она еще не притронулась. Вокруг были разбросаны обглоданные кости и части человеческих тел. На очаге был обнаружен котел, из которого торчали кости детской руки. Убив свою дочь, старуха-людоедка осталась в полном одиночестве, и должно быть тронулась умом. Юрта ее была разрушена, а деревянный каркас и предметы домашнего обихода разбросаны по всему стойбищу..."

Лазарь, извини, давай не при мне. Повисает неловкая тишина. Юкагиры считали, что дух-защитник оленя сам отдает его охотнику. С убитым животным обращались как с дорогим умершим другом, морду его чем-нибудь прикрывали.
"Одна девушка пошла в лес за тушей лося, убитого ее братом. Подойдя, она очистила голову, прикрытую снегом, и стала разглядывать ее морду. Глядя на черные круги под глазами, она подумала с жалостью: "Наверное лось, когда его стал догонять мой старший брат, почувствовал боль в сердце и плакал". После этого мужчины не смогли убить ни одного лося и начался голод. Люди уговорили шамана покамлать и определить причину. Выйдя из транса шаман рассказал, что случилось. "Что же нам теперь делать?" - спросили люди. "Эту девушку надо повесить, - ответил шаман, - рядом с ней нужно повесить двух собак, суку и кобеля. Может быть, после этого дела пойдут на лад." Люди так и поступили: "Лучше пусть умрет одна девушка, чем весь род." На следующий день глава охотников пошел на охоту и убил лося."
"Смерть девушки, - пишет Иохельсон, - была искуплением за нарушенное табу. Она согрешила тем, что посмотрела на охоту глазами непосвященного, тогда как "мудрые люди", мастера примитивной дипломатии, представляют себе смерть животного как несчастный случай, а не как результат недобрых желаний людей. Охотники делают все возможное, чтобы замаскировать факт преднамеренного убийства. Когда она подумала с жалостью о страданиях лося, то разрушила иллюзию о природе смерти животного. Бедная девушка заплатила своей жизнью за реалистическую оценку сущности охоты..."

Иохельсон прожил с юкагирами много лет, выучил язык, записал массу сказок и песен. Почти все политические ссыльные влюблялись в культуру "инородцев". Будучи молодыми революционерами у себя в Петербурге или Варшаве, они искали альтернативу - а тут вдруг находили нечто по-настоящему другое. Из этого родилась почти вся русская антропология, география и геология. Ужасно интересна, например, история "Сибиряковской экспедиции" - грандиозного научного проекта, организованного купцом Иннокентием Сибиряковым и выполненного несколькими десятками ссыльных интеллектуалов. Огромное, конечно, спасибо царям, что туда их сослали.

Перед приходом казаков юкагирский шаман стал камлать. Ядром духовной культуры народов Сибири был шаманизм - путешествия души в другие миры. Шаманом не становились по желанию, и никто не хотел становиться шаманом: жизнь человека превращалась в мучение. Духи сами выбирали шамана: у человека начинались приступы мучительного психоза. И через некоторое время, не в силах больше бороться с безумием, он начинал камлать. Шаман приходил к больному человеку, вызывал духов, впадал в транс, летел туда, куда унесло частичку души больного, добывал ее и нес обратно. Никакой платы он брать не мог.
Русская власть запрещала шаманизм: сибиряков насильно крестили, попы преследовали шаманов, облагали штрафами. Местные жители не противились православию - они вообще привыкли почитать духи других народов. Корякский или чукотский дух мог выбрать себе юкагирского или тунгусского шамана - и тот начинал вещать на незнакомом ему языке. Когда появились русские, шаманы приобрели иконки Николая-чудотворца и кадила с ладаном - и продолжали тихонько камлать. А потом пришли большевики и просто всех расстреляли. Поскольку никакой классовой борьбы среди таежных охотников организовать не удавалось, а раскулачивать кого-то было надо, то началась охота на шаманов. Коллективизация навела такой ужас, что рассказывать этнографам о шаманизме старики боялись до перестройки. Конечно, выбили не всех: отдельные шаманы кое-где встречались до 70-х.
Последним юкагирским шаманом был Николай Курилов, но передавать традицию детям он побоялся. - У моего брата Семена шаманский психоз наступал, обычно весной и осенью - рассказывает сын шамана, слепой старик Гаврил Курилов, - он мучился-мучился, скрывал, его лечили, он сердечником стал - и в конце концов стал книгу писать, только этим спасся... После того, как духовная основа народов была уничтожена, исчезновение культур стало делом времени.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Google malaxit@gmail.com 25 декабря 2014
Перечитываю статью в третий раз. Потрясающая работа, действительно, мировой уровень журналистики!
Ошкадерова Елена 23 января 2014
Слов нет, одни эмоции. Отличный репортаж!
anisimov andrey 14 января 2014
До меня все уже сказали. Захватывающее чтение и раскрытие вопроса, который бы без такой статьи большинству ( и мне в их числе) вряд ли бы раскрылся. Слишком уж по инопланетному далека их жизнь от большинства горожан. А тут хорошая проза
на которую не жаль времени.
Спасибо!
Sinichkina Elena 13 января 2014
Шикарный репортаж! Спасибо огромное!
Google ufasipailovo84@gmail.com 6 января 2014
росия - тюрьма народов. Как татар это говорю
Google reinertorheit@gmail.com 5 января 2014
Я с начало читал статью в журнале - затем еще разок на сайте, где обильное количество прелестних фото.
Это журнализм на мировом уровнем. Вы просто молодцы. Я сердечно Вас поздравляю!

Neil McGowan
Google alexdeshov@gmail.com 21 декабря 2013
Великолепная статья, читается на одном дыхании. После таких статей хочется побольше узнать о этих людях, изучить их быт и нравы. За такие статьи и люблю этот журнал.
Золотарева Татьяна 22 декабря 2013
> alexdeshov@gmail.com: слово в слово то, что я хотела написать! ))) Шура, спасибо за статью!
Google kitkik@gmail.com 20 декабря 2013
Отличная статья, прекрасный язык, интересно. Спасибо.
Yandex sir-lizard 20 декабря 2013
Спасибо большое, прекрсная статья!


* К сожалению не имею возможности воспользоваться Like'n'Pay, на надеюсь, что и добрые слова будут приятны автору не меньше рубля.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение