--

Улица. Фонарь. Утопия

Исследование главного русского города-проекта методом Александра Блока

Стартовать от музея-квартиры поэта, пройти по Санкт-Петербургу его любимым маршрутом — своеобразной петлей, как двигался сам Блок от своего дома и обратно, через кабаки и трактиры. Пообщаться за выпивкой с петербуржцами и написать репортаж. Редкий случай, когда редакция, давая корреспонденту задание, поощряет пьянство на производстве. Без ста граммов разве станешь рассуждать о том, что же такое Питер — реально существующий город или морок, Китеж-град, утопия, каким он и задумывался

Игорь Найденов поделиться:
20 ноября 2014
размер текста: aaa

Впервом же питейном заведении на улице Декабристов ко мне за столик подсел элегантно одетый гражданин. Вороного оттенка костюм, в тон ему шарф, штиблеты. Вот только лица никак не вспомнить.

— Прошу прощения, вы, кажется, приезжий. По делам в Санкт-Петербурге или за катарсисом? — спросил он, призывно покачивая в пальцах графин с водкой.

— Нечто среднее, — говорю.

— Тогда угощайтесь. — Незнакомец небрежно плеснул в мою рюмку до краев, даже с перебором.

Я выпил. Тут-то все и началось. 

Пошел и утопился

В «Сапсане» из Москвы в Питер рядом со мной сидит строгая старушка с внешностью смотрительницы из Эрмитажа и читает увесистый труд историка, исследователя Санкт-Петербурга Льва Лурье. Краем глаза я пробежал абзац про зверства банды Леньки Пантелеева. Запомнился питерский образ «жизнь на краю жизни».

И публика-то вся в поезде подобралась старушке под стать. Звонки мобильных телефонов поотключали, как просили по громкой связи, чтобы не мешать окружающим. Прежде чем откинуть спинку кресла, спрашивали разрешения у позади сидящего. Везде слышалось «будьте любезны» и «nice day». Прямо девять вагонов сплошь академиков Дмитриев Сергеевичей Лихачевых.

Это — Питер.

— Я тут собрался написать про ваш город как футуристический проект. Вам какое из двух существующих определений утопии ближе: место, которого нет, или место благости? — спрашиваю попутчицу.

— Мне нравится третье. Пошел и утопился.

Старушка отчасти права. В Питере всегда есть множество возможностей красиво покончить с собой, а в ноябре появляется еще и желание. Это чувствуется, как только выходишь из поезда на перрон Московского вокзала под душераздирающие звуки каких-то оперных арий, несущихся из плохо отрегулированных громкоговорителей.

Я убежден, что для поездки в тот или иной город нужно выбирать сезон, который больше всего подходит городу стилистически и позволяет добраться до самой его сути. Для Сочи, например, это бархатный сентябрь. Для Москвы — гастрономический январь. Для Питера — суицидальный ноябрь. То самое время, когда с темного низкого неба сыплется каша из воды и снега. Самая подходящая погода для пьющих, самоубийц и пьющих самоубийц.

Хорошо

Впрочем, в Москве говорят: какая погода сейчас в Питере, такая и будет у нас через два дня. Вот уж действительно: два города, связанные одним «Сапсаном» и одним антициклоном.

После первой рюмки — спасибо незнакомцу — на смену животной тоске приходит чувство легкой восторженности. Попадающая за шиворот влага принимается уже не как каприз климата, а как его данность, к которой надо относиться смиренно, иначе — инфлюэнца, в лучшем случае. А в худшем — палата № 6. И еще питерские улицы. Их горизонтали под действием алкоголя немного искривляются в плоскостях, перпендикулярности перестают быть столь уж перпендикулярными, реальность чуть искажается. В общем, фрагментами Питер начинает смахивать на родной каждому закоренелому москвичу Кривоколенный переулок.

И здесь все просто. Если ты идешь по Питеру и тебе хочется пританцовывать, напевая что-нибудь из Джо Дассена, а не маршировать и отдавать приказы по-немецки,  значит, ты, старик, уже слегка поддал. 

Как там у нашего вымышленного поводыря Блока в «Незнакомке»? «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине».

Непрощенный

Сергей. Откуда он взялся? А откуда в Питере вообще берутся собутыльники на час: из дворов-колодцев, заплеванных парадных, подворотен, пахнущих мочой. Вот и  Сергей — шел себе и шел по своим делам. А потом на короткий миг стал частью моей жизни и «пьяного маршрута» Блока.

В поисках подходящего кабака мы с Сергеем идем по Невскому проспекту. Вернее, он несется, а я еле за ним поспеваю. Хотя предполагалось, что это будет неспешная, почти экскурсионная прогулка.

— Ты куда так спешишь? — спрашиваю.

— Я несколько лет назад со второго этажа упал, — говорит Сергей. — Колени сломал. Потом долго лечился. А сейчас пытаюсь загладить свою вину перед коленями — они же были без движения. Поэтому и хожу так быстро. Понятно?

Что же тут непонятного. Обычное дело — испытывать вину перед коленями.

Это — Питер.

Вообще говоря, мало где еще, кроме Питера, встретишь столько проявлений социального безумия — в безобидном, разумеется, смысле. Один связь с космосом устанавливает через свои волосы, другой открывает семейную артель по выпуску фараоновых цилиндров, третий банально оденется кришнаитом и давай кормить на улице всех подряд прохожих бесплатным вареным рисом.

А у Сергея, допустим, дельфины. Еще у него за спиной срочная служба в Чечне, рядовым. И бессрочная служба в театре, актером. Но теперь Сергей работает в питерском дельфинарии: комментирует представления. Он может долго рассуждать о том, что дельфины лучше человека: умнее, щедрее на эмоции, лучше закалены физически и духовно. 

— А знаешь ли ты, что человек использует десять процентов возможностей своего мозга, а дельфин в два раза больше? Причем объем мозга у дельфина больше. И еще у них есть место подвигу: если в сеть попала группа дельфинов, то один тянет сеть вниз, дает возможность выбраться другим, а сам остается и погибает.

— А стихи они случайно не пишут?

— Ты зря смеешься. Я уверен, что у них есть письменность, только мы еще не можем обнаружить, ума не хватает.

Немного поплутав в переулках, мы находим то, что нужно: кафе «Журнал». Место — достойное. Из-за климата значительную часть свободного времени питерцы проводят в помещениях. Наверное, поэтому даже самая последняя пышечная здесь обставлена почти изысканно.

Сергей наливает. Мы немедленно выпиваем. За Питер, разумеется, за его творческое начало.

— Помню, собралась в одном из дворов компания молодых артистов. Все уже хорошие, кто-то уже с кем-то подрался, сходил в травмопункт и вернулся с перевязанной рукой. У кого-то гитара, как полагается. В общем, классическая питерская картина: вечно молодые, вечно пьяные. И тут один из нас, самый датый, вдруг начинает читать Есенина. Пьяная слюна изо рта, того гляди свалится на асфальт, но читает ведь — да как! И вот тогда я понял две вещи. Что именно в таком, как чтец, состоянии находился и сам автор, когда писал это стихотворение. И что именно в таком, как автор, состоянии должен находиться чтец, чтобы верно передать стихотворение.

— Но постичь это можно лишь на тонком уровне, измененным сознанием?

— Да, этого не потрогать. Утопия, словом.

— И Есенин — это, наверное, водка.

— А Блок — коньячок и шампанское. 

Остроумные дельфины

Где водка, там обязательно и разговоры об истории Санкт-Петербурга. Традиции, архитектура, пыль времен, то да се. Тем временем обслуживающий нас официант снисходительно ухмыляется.

— Позвольте спросить, чему это вы так? — спрашиваем мы его.

— Просто я — сириец, — говорит он. Чисто по-русски, даже по-питерски. — Моему родному Дамаску больше четырех тысяч лет. Так что на фоне Дамаска Санкт-Петербурга с его жалкими тремя веками как бы и нет вовсе. 

Мы снова выпиваем. Теперь уже за Дамаск.

Дыша духами и туманами, но главным образом все-таки перегаром, в кафе проникает дама. Я бы даже сказал, Дама Пик. Она в плюшевом синем платье и без переднего зуба. Слегка качаясь, Дама подходит к нашему столику и произносит: «Господа, выручите женщину. Всего пять рублей. Вы же видите: я вся измотана корпоративами».

Какая ослепительная ложь, какая ошеломительная выдумка. То ли девушка, а то ли виденье, словом.

Это — Питер.

Вслед за дамой в кафе «Журнал», оставляя на полу влажные следы, заплывает косяк дельфинов. Рассаживается в соседнем зале. Уныло пьет пиво. Требуется зрительное усилие, чтобы понять, что это все-таки не дельфины — ведь так сразу да на расстоянии объем мозга не определишь, — а болельщики футбольного «Зенита». Их команда потерпела первое в сезоне поражение. Они сетуют на незавидную судьбу футбола в России с ее заснеженными полями и бесталанными футболистами. Кто-то предлагает называть российскую сборную зерокампеонами по аналогии с пентакампеонами-бразильцами. Зло, но остроумно. Может, все-таки дельфины?

Самость города берет

Иван. Он, так же как и Сергей, появился граммов на сто пятьдесят, не больше. Откуда-то из инфернальных отверстий в закоулках Литейного проспекта. Сели, выпили. Локально — за музыкальное искусство Санкт-Петербурга. Иван (Ник Тихонов) играет на барабанах в группе Dizzy Jazz, пишет тексты. А его полуторогодовалый сын играет на его нервах, когда не хочет засыпать. Но у Ивана есть противоядие — Иосиф Бродский. Творчество Бродского действует на малыша усыпляюще. 

Отбивая ритм пальцами по краю стола, искусственно грассируя, Иван затягивает «Колыбельную», подражая автору: «Привыкай, сынок, к пустыне, как щепоть к ветру, чувствуя, что ты не только плоть. Привыкай жить с этой тайной: чувства те пригодятся, знать, в бескрайней пустоте».

Это — Питер.

В Питере так повсюду: в какую сторону ни пойдешь — это все равно будут те самые 730 шагов Раскольникова к дому старухи-процентщицы; куда ни присядешь выпить с местным человеком, полезут на поверхность мертвые поэты: сначала акмеисты, потом символисты с футуристами, далее — везде: кафе «Сайгон», Бродский, Уфлянд, Вайль и обязательно, многократно, — Довлатов.

Выпили снова: за покойных Балабанова, Хвоста и Девотченко.

Здесь, в Санкт-Петербурге, вообще как-то чересчур, на мой вкус, легко думается о смерти — то есть о жизни прошедшей, а не о жизни будущей, возможной.

По радио передали, что на красной ветке метро не ходят поезда. Авария, теракт? Оказалось, пьяный упал на рельсы. Погиб? Может, и погиб. По уровню смертности Питер лидировал во все времена — независимо от экономической формации, стоявшей на дворе. 

— Иван, как ты думаешь, а почему в Санкт-Петербурге никогда не было терактов? Тьфу-тьфу-тьфу, конечно.

— А какая будет выгода террористам, если они взорвут поздравительную открытку? Другое дело — Москва, кошелек.

— Открытка?

— Ну да. Открытка — и еще витрина. Ведь большинство жителей России никогда не были в Санкт-Петербурге, но все знают его по открыткам, фотографиям и картинам, которые запечатлели красоты исторического центра. Им кажется, что город весь такой, что Питер состоит из одних только дворцов и памятников и в нем нет и быть не может места, например, для Купчино — нашего спального пролетарского района. Отсюда и декларируемая любовь к городу. Ты когда-нибудь от кого-нибудь слышал, чтобы он сказал, что не любит Санкт-Петербург? А куда везут иностранцев, чтобы показать им, что не везде в России пьяные медведи играют на балалайках? Что есть еще и трезвые медведи, играющие на балалайках?

— То есть это такая общенародная платоническая любовь к прекрасной, но не существующей даме?

— Скорее к какой-то одной замечательной части ее тела.

— Выходит, что главная, а может, даже единственная функция Санкт-Петербурга — эстетическая.

— Погоди, вот перенесут столицу снова к нам — чем черт не шутит. Конституционный суд ведь переехал.

— Ты же сам в это не веришь?

— Верю — не верю, какая разница. Если Купчино нет на открытках, означает ли это, что его не существует?     

А мне вот кажется, дело не в открытках, и терактов в Питере не было потому, что политикой тут никто не интересуется. Целый день хожу по кабакам — про Украину не было сказано и слова. А взрывы и политика — дела черные, они друг к другу липнут.

Кстати, совсем недавно мы с женой ездили во Львов, на украинский Запад. Ради эксперимента решили, что я буду представляться местным жителям москвичом, а жена — петербурженкой. Что вы думаете? Ко мне отношение было более чем сдержанным, в то время как жена пользовалась гостеприимством, предназначенным нам обоим. В результате я вынужден был тоже перейти на сторону Света.

Эйфория первых водочных капель и градусов на фоне тостов «не чокаясь» предсказуемо улетучилась. Наступила пора мрачного питерского вечера. Настало время перемещаться уже в обратном направлении. Жутко раздражает, что срезать угол негде.

— У нас для этого проходные дворы есть, — объясняет мне прохожий.

— Но их же знать надо.

— Так это только для своих.

Вот они все здесь такие — со своей особостью. А между тем передвижения по проходным питерским дворам — как по кишечнику анаконды: темно, сыро и страшно.

У аптеки около Обводного канала бомж академического вида в красной фирменной шапочке готовит себе коктейль из пива и настойки боярышника. Тянет, обобщая, сказать о нем: «И пьяницы с глазами кроликов…»

В приступе гуманизма захожу в соседний продуктовый магазин и покупаю для бомжа закусь — глазированный сырок. Протягиваю сырок бомжу. Он с благодарностью берет, но в ответ протягивает мне деньги — ровно столько, сколько я заплатил.

Это — Питер.

Дайте два кило свиньи

На случай предупреждения зубодробительной питерской тоски у меня в запасе имеется ярко-красная пилюля — Игорь Растеряев, поэт, композитор. Он хоть и непьющий, но почему бы не преодолеть вместе с ним часть блоковского маршрута — так сказать, его безалкогольный этап.

— Игорь, у тебя, коренного питерца, наверное, сложился в голове образ Санкт-Петербурга?

— Дай две минуты, сейчас что-нибудь навру, — отвечает он, посмеиваясь — давая понять, что образ сформирован давно, но настоящему артисту надо сначала выдержать паузу.

В результате появляется такая аллегория:

— Представь себе двух человек. Они пьют чай на кухне, разговаривают — неспешно обсуждают интересующие их вещи. Это может быть разговор как о Достоевском, так и о специях для борща. А в это время в проеме кухонной двери мы видим третьего персонажа, с полотенцем, перекинутым через руку. Это официант, половой, который почтительно ожидает, когда те двое закончат разговор. И этот официант — Время. То есть в Питере Время обслуживает людей. В отличие от Москвы, где люди обслуживают время.

Странное дело — вроде говорили о Питере, а тут откуда ни возьмись — Москва. И ведь так в любой беседе с питерским человеком — обязательно возникнет противопоставление  Питер — Москва. Вот у вас это так устроено (и, конечно, неверно), а у нас по-другому (и, разумеется, правильным образом). «И если уж на то пошло, Санкт-Петербург — это единственный город в России, жители которого не мечтают жить в Москве. Понятно?» Последнее слово произносится с нажимом.

— А вы заметили, что у нас люди больше внимания уделяют одежде, вернее — стилю в одежде? Даже гастарбайтеры одеваются как люди. А обратили внимание, сколько у нас тех, кто работает руками, а не сидит в офисах?

Подспудное соревнование с Москвой идет всегда и везде, на всех фронтах. Даже там, где первенствовать — сомнительное удовольствие:

— А вы знаете, что гопники не от вашей Марьиной Рощи пошли, а от нас. Вот прямо из гостиницы «Октябрьская», где вы остановились. ГОП — это на самом деле аббревиатура, там раньше было Городское общежитие пролетариата.

Ты еще никого ни о чем не спрашивал, а тебе уже превентивно объясняют, что кура — это вовсе не колхозное слово, а специальное обозначение курицы или ее части, предназначенных для продажи:

— Помилуйте, вы же не говорите, когда покупаете свинину: «Дайте мне два килограмма свиньи». Так и здесь.

А вот как выглядит Питер в рассказе ассистента художника по костюмам Елены Юриной, коренной петербурженки, встреченной мною в одной из питерских забегаловок. Раньше она работала на «Ленфильме», но потом переехала в Москву и живет в столице уже восемь лет, а в Питере бывает наездами.

— Если я попадаю в больницу в Питере, — говорит она, — ко мне тут же выстраивается очередь из питерских друзей и знакомых, собирающихся меня проведать. А если я попадаю в больницу в Москве, то тамошние друзья и знакомые только и скажут по телефону: «Выпишешься — позвони». Им же некогда, время — деньги. А поездка в больницу — упущенная выгода. 

При всем при том критиковать Питер запрещается. Всем, не только москвичам. Как можно критиковать святое!? О Питере, как о покойнике,  можно говорить только хорошее.

Меня, кстати, это всегда возмущало и забавляло одновременно. Получается, что без Москвы нет и никакого Питера, — выходит, что если Питер и существует, то только как антиматерия.

Питер за доллар

Чебуречная «Брынза». Здесь всегда шумно и людно. Зато можно встретить людей с окраин города, которые могут рассказать о нем ничуть не меньше тех, кто живет в исторической части. А может, даже и больше.

— Купчино — это ваше Бутово, только страшнее. Там все как в гетто. Гастарбайтеры, шприцы в подъездах, заброшки, где бездельники режутся в страйк, — втолковывает мне азы питерской географии «правильный пацан Серега», как он сам себя назвал. — Знаешь, почему у нас ночью на районе редко бывают драки? Потому что если кто и вышел на улицу в это время, то он знает про себя, что сможет отбиться, — и то же самое знает про встречного. Паритет силы.

Ничего себе, шпана питерская — в каких выражениях аргументирует. Вот что значит культурная столица.

— А тебе нравится там жить?

— Как сказать. Кое-что, конечно, делают для людей. Вот, например, недавно построили «креветку».

— Это что?

— В народе так назвали надземный переход через дорогу в форме полумесяца. Писали, что это проект будущего. Только странно, что дорожки для инвалидов и матерей с колясками получились длиннее самого перехода.

Вообще же питерский водораздел между историческим центром и спальными районами выражен очень ярко. Едешь, едешь — вокруг дворцы. А потом раз — хрущевская гадость, вдруг и сразу.

— А знаешь, какой у Питера сейчас валютный курс? — спрашивает на прощание правильный пацан Серега.

— Какой?

— Почти один к одному.

— Это как?

— На купюре в пятьдесят рублей какой город нарисован? Правильно, Санкт-Петербург. Получается, за один Питер один доллар дают.

А еще из окраинного Питера мне запомнилась бытовая по сути сценка в Приморском районе. Там на берегу Финского залива работает аквапарк. В выходные и праздники — причем невзирая на погоду — перед входом выстраивается длинная очередь. Когда идет дождь, а с моря дует сильный ветер, особенно в холодное время, это зрелище обретает признаки  фантасмагории: мокрые, стремительно простывающие люди покорно ждут возможности вымокнуть еще раз, но уже в помещении. По-моему, это диверсия — строить аквапарки в таком климате.

Тоска по будущему

И все-таки: что же это такое — Санкт-Петербург? По статусу — не провинция, но и не столица. По виду — не Россия, но и не заграница. Мертвый музей на болоте — или живая земля, отвоеванная у суровой природы? То ли есть он, то ли нет его. Сам себя запер в дальнем углу страны и высокомерно встал особняком: вот он я, без соли не съешь. А любимое слово питерской интеллигенции без соли не то что съесть, выговорить не сможешь — самость.

А как вам такая горделивая манера: говорить не о площади своей комнаты в коммуналке (16 метров), а о ее объеме (больше 100 кубометров). Ведь так солиднее.

И зачем вот этот ужас логопеда в самом названии — Санкт-Петербург? Почему не как у американцев или итальянцев — Сан-Диего или там Сан-Ремо? Почему надо ломать язык?

То и дело слышишь от питерцев — разных причем возрастов — такое: «Эх, мне бы чуть пораньше родиться», «Не повезло мне — не в ту эпоху попал». Времена не выбирают, в них живут и умирают — это не про них. Они тоскуют по деятельному прошлому своего города — когда бессознательно, когда осознанно. И это, наверное, объяснимо. Ведь Санкт-Петербург в свое время был первым едва ли не во всем. Первый ледовый каток, первый синематограф, первая мемориальная доска, посвященная человеку. И прочее, прочее, прочее — не перечесть. Что там говорить: все русские революции — символы обновления — родом из этого города. Может, оттого в городском ландшафте так много символических отсылов в прошлое: все эти трактиры, расстегаи и шустовские коньяки.

Бывает, город опережает время. Иногда совпадает со временем. Иногда отстает. Питер отстает — по своему внутреннему состоянию. Носится со своей историей, как дедушка с пейджером. Это город, у которого будущее парадоксальным образом оказалось в прошлом. Милан Кундера как-то заметил, что многие люди всю жизнь находятся в ожидании самого яркого события в своей судьбе, — а оно уже произошло, просто осталось незамеченным. 

Это применимо и к Санкт-Петербургу. Пожалуй, надо было все-таки строить охтинскую башню — был бы символ стремления хоть куда-нибудь. А так получается, что символом стало построенное недавно вместо «Крестов» новое СИЗО — самое крупное в Европе.

С другой стороны, Санкт-Петербург — один из редких российских городов, имеющий свое узнаваемое лицо. И питерцам, кажется, даже нет смысла ездить за границу с туристическими намерениями. Амстердам? Зачем? Если под боком есть Васильевский остров, который когда-то хотели покрыть сетью каналов. Правда, не получилось. Но в память об этом проекте остались безымянные и мертворожденные улицы-линии. Закоулки Барселоны? Да в Питере их — как барселонской грязи. А тут знакомая петербурженка в Париж съездила, посетила тамошний Версаль. Слабое, говорит, подобие Петродворца. 

И это — Питер.

Некст или нихт

Бар The Hat на улице Белинского. Намоленное место. Сюда приходят играть джаз лучшие музыканты Питера — играют бесплатно, для души и публики. При этом здесь нет ни охраны, ни, прости Господи, дресс-кода. А входная дверь открывается прямо в темноту улицы.

— Вот интересно, почему питейных заведений меньше, чем во времена Блока, не стало, а самих Блоков нет? — спрашиваю Дашу, художника-дизайнера, завсегдатая этого места. Даше 27 лет, она выставляется в Париже и обожает Барселону. — Да ладно — Блок. Где новые Курехины, Цои, Башлачевы? Где творческие люди пусть не с провидческим даром, но хотя бы с намеком на него? Где гении места? Такое ощущение, что город перестал такими плодоносить. С одной стороны — мелкотравчатость. С другой — уходящая натура, печально существующая по принципу митька Шагина: «Много пить вредно, а мало — неинтересно».

— Такие люди есть, только вы о них не знаете, вы — старый, — отвечает Даша. — Они станут известными лет через двадцать.

— Так Цой же не ждал двадцать лет, чтобы стать известным.

— Вы не понимаете. 

— Что есть, то есть. Я вообще туго соображаю. Когда-то я, например, не понял, почему Ленин на самом деле гриб.

— Это вы о чем?

После встречи с Дашей и очередной стопки водки я придумал каламбур: на место «поколения некст» пришло «поколение нихт».

Оттого-то Игорю Растеряеву все так удивились и обрадовались, когда он первый раз спел своих «Комбайнеров», — пусто было до него в Питере, тоскливо.

Пить надо меньше

Померещилось — или это в самом деле император Петр Первый на детских качелях парит? Страшно-то как, Господи. Пригляделся: слава Богу, еще не синька — просто уличный актер на отдыхе. Я с такими персонажами, изображающими исторических деятелей, раньше очень любил фотографироваться.

Удивительно, но в каждый свой приезд в Санкт-Петербург я пытаюсь вспомнить и возбудить в себе тот восторг от этого города, который я испытал, когда увидел его впервые. Однако не могу подобраться даже близко к тому чувству. Более того, с каждым разом эти попытки даются мне все труднее. А ведь действительно, третьего не дано: здесь ты либо замкнут в своем одиночестве, либо открыт всему миру меж небом и водой. Какой уж тут восторг — живым бы до Москвы добраться. Вот и Блок в отношениях с родным городом тоже дрейфовал от восхищенной любви к паническому страху. Может, просто пить надо меньше?  

Акакий Маккартни представляет

Ресторан «Шемрок». Хозяин заведения — ухоженный англосакс. Сюда заходят артисты Мариинского театра — до, после, а иногда и вместо спектаклей. Татьяна Алексеева работает в костюмерном цехе Мариинки. Выпивать с ней одно удовольствие — она по звонку пришла сюда со мной встретиться и принесла томик Блока. Я боялся, что начнутся литературные чтения. Но победили, слава Богу, алкогольные предпочтения — и здравый смысл.  

— Скажите, Татьяна, так Санкт-Петербург — он для людей все-таки или сам по себе?

— Он все меньше и меньше для людей. Скажем, почему жители Санкт-Петербурга должны платить 400 рублей, чтобы попасть на прогулку по территории Петродворца? Это же не спектакль, не кино.

— Но вы же наверняка знаете про дырки в заборах, где можно пролезть бесплатно?

— Во-первых, на собранные деньги так заборы укрепили, что не пролезешь. А во-вторых — это же унизительно. 

— То есть городом-садом Питер не назовешь?

— Жить здесь сложно. Постоянно надо превозмогать себя то в том, то в этом. Климат жесткий. Была бы возможность уехать жить на теплое море — даже не раздумывала бы.

Обещанное Питером редко им исполняется. Я понял это еще давно, когда попал на концерт Пола Маккартни на Дворцовой площади. Мое место оказалось за колонной с ангелом. Легенду рока, большого композитора Пола Маккартни я не увидел — мне показали лишь какого-то маленького дергающегося человечка на маленькой разноцветной сцене.

Кажется, в питерских интерьерах любой становится Акакием Акакиевичем. 

Мы выпили с Татьяной за теплое море. От Мариинки до квартиры-музея Блока оставалось рукой подать. 

Катарсис — или «белочка»? 

В середине ночи петля моего путешествия замкнулась. Я бы даже сказал:  затянулась. Я снова оказался на улице Декабристов. Впереди в эфемерном свете фонаря бликует ледяная рябь реки Пряжки. Ноги гудят и болят. Присев на порожек, сняв обувь, осматриваю темные пятна, образовавшиеся на пятках от долгой ходьбы. Вдруг — то ли из ниоткуда, то ли из-за угла дома — возникает силуэт человека в черном. Он подходит ближе, участливо интересуется, не нужна ли помощь, есть ли проблемы.

— Да, вот, — говорю, — натоптыши.

— Это ничего. Это ерунда по сравнению с вечностью. Тем более что многое зависит от угла зрения. Присмотритесь, любезнейший Игорь Валентинович: а вдруг это стигматы? — отвечает незнакомец. А затем исчезает — так же внезапно, как появился.

Все. Достаточно. Дело сделано. Катарсис это или «белочка» — уже не важно. Надо уносить ноги из этого зазеркалья, иначе сам станешь частью утопии. Скорее в реальный мир чистогана и бездушия. В любимый город желтого дьявола. В Москву, в Москву, в Москву.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Мелентьева Юлия 15 февраля 2015
Спасибо автору, интересно почитать взгляд гостя, приехавшего на денек. Вот только про какой-то другой город написано - Питер, и его жителей - питерцев. Город же - Петербург, а жители его - петербуржцы. А как Вы называете - так и видите город, и потому и понять не можете его, и призраком он кажется. Путешествуя по городам вообще, могу заметить - каким захочешь город увидеть, таким и увидишь.
Ф Валентин 28 ноября 2014
Спасибо! очень верные наблюдения. Можно даже точнее сказать -- Питер существует только до тех пор, пока мы все тут мечтаем о нём. Оттого-то так трудно тут живется, все силы тратятся на него.

Прошлое же города настолько мощно и живо, что даёт о себе знать на каждом углу. И каждый день чувствуется, насколько город опустел. Впрочем, всё уже написал Набоков.

Так вот он, прежний чародей,
глядевший вдаль холодным взором
и гордый гулом и простором
своих волшебных площадей, —
теперь же, голодом томимый,
теперь же, падший властелин,
он умер, скорбен и один...
О город, Пушкиным любимый,
как эти годы далеки!
Ты пал, замученный, в пустыне...
О, город бледный, где же ныне
твои туманы, рысаки,
и сизокрылые шинели,
и разноцветные огни?
Дома скосились, почернели,
прохожих мало, и они
при встрече смотрят друг на друга
глазами, полными испуга,
в какой-то жалобной тоске,
и все потухли, исхудали:
кто в бабьем выцветшем платке,
кто просто в ветхом одеяле,
а кто в тулупе, но босой.
Повсюду выросла и сгнила
трава. Средь улицы пустой
зияет яма, как могила;
в могиле этой — Петербург...
Столица нищих молчалива,
в ней жизнь угрюма и пуглива,
как по ночам мышиный шурк
в пустынном доме, где недавно
смеялись дети, пел рояль
и ясный день кружился плавно —
а ныне пыльная печаль
стоит во мгле бледно-лиловой;
вдовец завесил зеркала,
чуть пахнет ладаном в столовой,
и, тихо плача, жизнь ушла.

Пора мне помнится иная:
живое утро, свет, размах.
Окошки искрятся в домах,
блестит карниз, как меловая
черта на грифельной доске.
Собора купол вдалеке
мерцает в синем и молочном
весеннем небе. А кругом —
числа нет вывескам лубочным:
кривая прачка с утюгом,
две накрест сложенные трубки
сукна малинового, ряд
смазных сапог, иль виноград
и ананас в охряном кубке,
или, над лавкой мелочной,
рог изобилья полустертый...
О, сколько прелести родной
в их смехе, красочности мертвой,
в округлых знаках, букве ять,
подобной церковке старинной!
Как, на чужбине, в час пустынный
все это больно вспоминать!

* * *

Брожу в мечтах, где брел когда-то.
Моя синеющая тень
струится рядом, угловато
перегибаясь. Теплый день
горит и ясно и неясно.
Посередине мостовой
седой, в усах, городовой
столбом стоит, и дворник красный
шуршит метлою. Не горя,
цветок жемчужный фонаря,
закрывшись сонно, повисает
на тонком, выгнутом стебле.
(Он в час вечерний воскресает,
и свет сиреневый во мгле
жужжит, втекая в шар сетистый,
и мошки ластятся к стеклу.)
Торчит из будки, на углу,
зеленовато-водянистый
юмористический журнал.
Три воробья неутомимо
клюют навоз. Проходят мимо
посыльный с бляхой, генерал,
в носочках лунных франт дебелый,
худая барышня в очках,
другая, в шляпе нежно-белой
и с завитками на щеках,
чуть отуманенных румянцем;
газетчик, праздный молодец,
в галошах мальчик с пегим ранцем,
шаров воздушных продавец
(знакомы с детства гроздь цветная,
передник, ножницы его).
Гляжу я, все запоминая,
не презирая ничего...
Морская улица. Под аркой,
на красной внутренней стене
бочком торчат, как гриб на пне,
часы большие. Синью жаркой,
перед дворцом, на мостовой
сияют лужи, и ограда
в них отразилась. Там, вдоль сада,
над обольстительной Невой,
в весенний день пройдешь, бывало:
дворцы, как призраки, легки,
весна гранит околдовала,
и риза синяя реки
вся в мутно-розовых заплатах.
Два смуглых столбика крылатых
за ней, у биржи, различишь.
Идет навстречу оборванец:
под мышкой клетка, в клетке чиж;
повеет Вербой... Влажный глянец
на листьях липовых дрожит,
со скрипом жмется баржа к барже,
по круглым камням дребезжит
пролетка старая, — и стар же
убогий ванька, день-деньской
на облучке сидящий криво,
как кукла мягкая... Тоской
туманной, ласковой, стыдливой,
тоскою северной весны
цветы и звуки смягчены.

Да, были дни, — но беззаконно
сменила буря тишину.
Я помню, город погребенный,
твою последнюю весну,
когда на площади дворцовой,
махая тряпкою пунцовой,
вприсядку лихо смерть пошла!
Уже зима тускнела, мокла,
фиалка первая цвела,
но сквозь простреленные стёкла
цветочных выставок протек
иных, болезненных растений
слащавый дух, подобный тени
блудницы пьяной, и цветок
бумажный, яростный и жалкий,
заместо мартовской фиалки,
весной искусственной дыша,
алел у каждого в петлице.
В своей таинственной темнице
Невы крамольная душа
очнулась, буйная свобода
ее окликнула, — но звон
могучий, вольный ледохода
иным был гулом заглушен.
Неискупимая година!
Слепая жизнь над бездной шла:
за ночью ночь, за мглою мгла,
за льдиной тающая льдина...
Пьянел неистовый народ.
Безумец, каторжник, мечтатель,
поклонник радужных свобод,
картавый плут, чревовещатель, —
сбежались все; и там и тут,
на площадях, на перекрестках,
перед народом, на подмостках
захлебывался бритый шут...

Не надо, жизнь моя, не надо!
К чему их вопли вспоминать?
Есть чудно-грустная отрада:
уйти, не слушать, отстранять
день настоящий, как глухую
завесу, видеть пред собой
не взмах пожаров в ночь лихую,
а купол в дымке голубой,
да цепь домов веселых, хмурых,
оливковых, лимонных, бурых,
и кирку, будто паровоз
в начале улицы, над Мойкой.
О, как стремительно, как бойко
катился поезд, полный грез, —
мои сверкающие годы!
Крушенье было. Брошен я
в иные, чуждые края,
гляжу на зори через воды
среди волнующейся тьмы...
Таких, как я, немало. Мы
блуждаем по миру бессонно
и знаем: город погребенный
воскреснет вновь, все будет в нем
прекрасно, радостно и ново, -
а только прежнего, родного,
мы никогда уж не найдем…
Петрова Мария 25 ноября 2014
Удивлена и самой статьей, и реакцией бывшего жителя Петербурга.Словно мы знаем два разных города. Покоробило повторение слов о том, что Петербург вызывает желание покончить с собой. Особенно в ноябре. В любом городе Северо-Запада, Центра России в ноябре серо, угрюмо и охватывает уныние. "Город грязных окон, слякоти, серого неба". А в Москве разве не так?? Здесь круглый год хочется покончить с собой.И я предпочту вежливость питерцев хамству в другом городе. Огромная глупость приписывать городу какой-то месяц ,соответствующий его настроению. Как и любой город, он меняется в зависимости от времени года.Я сейчас тоже живу в Москве, серой, неуютной, грязной, с вечно спешащими, бегущими даже по эскалатору вверх,порой злыми, неприветливыми людьми. После Васильевского острова это просто ад.В Петербурге замечательное, а не только серое небо, таких закатов над рекой в Москве не встретишь. Купчино-еще не весь Петербург.И не бОльшая его часть. И в Купчино не все так ужасно, как описывается. Автор статьи говорит о постоянном сравнивании Питера с Москвой, но его статья полна просто желанием ткнуть Питер носом в грязь. Словно он заранее знал, что напишет о городе только самое плохое. Комплексы москвича?
PS Я не идеализирую Петербург и его жителей, но статья очень неприятная. Думаю ,что Блок перевернулся в гробу.
Google petropolyak@gmail.com 23 ноября 2014
Обращаюсь к автору или любознательным людям: нарисуйте на карте или напишите улицы "маршрута Блока". Очень интересно. Спасибо
Неважно Василий 23 ноября 2014
Спасибо вам ОГРОМНОЕ! Я сам родом из Питера, но вот уже 20 лет живу в Москве. Ваша статья - первая, которая наконец говорит о Питере без придыхания "ах, культурная столица". Город грязных окон, слякоти, серого неба. Город не для людей. Я обожаю Москву за ее открытость. Да, иногда доходит до грубости, да, время-деньги, да, расстояния. Но тут все наружу, а в Питере все внутрь. Москвич часто не стесняется в выражениях, Питерец покажет маску вежливости, раскланяется, а про себя будет проклинать вас последними словами. И тд и тп.
Спасибо вам большое за репортаж! Все - так!
Мельников Алексей 21 ноября 2014
Как-то несколько по-студенчески. По-кавээновски. По-ургантовски. Но Блок не виноват. Оставить бы его в покое.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение