корреспондент, куратор проекта "Своими глазами"
Один вечер в Грозном [ 1 ]
Сквозь асфальт новых времен пытается прорасти довоенная жизнь
Грозный действительно восстановлен. Пятиэтажки покрыли толстым слоем штукатурки, руины частного сектора снесли. Получилась образцовая казарма, жилая потемкинская деревня. На каждой пятиэтажке — портреты Кадыровых. Под Ахмадом написано «Любим и помним!», под Рамзаном — «Мы гордимся тобой!». Говорят, было в десять раз больше, но Рамзан приказал все снять. В центре стоит большая, розовая, как копилка, копия Софии Константинопольской. Впечатление от всего этого мерзотное, но жители довольны ― руины им надоели гораздо сильнее. Любой недочиненный кусок стены ― как решето. Видно, что бои здесь были жуткие. Окраины Грозного ― это частный сектор, его Рамзан не чинит, но половина и тут восстановлена. Почти все вайнахи умеют строить, у них жива идея, что мужчина должен построить дом своими руками, — и теперь это очень пригодилось.
Я ночую у приятеля на окраине Грозного. В маршрутке я проехал свою остановку и решил пройтись пешком. Иду, иногда спрашивая дорогу, ― на меня таращатся, как на негра: приезжих здесь не бывает. Арби живет в одной отремонтированной комнате, остальная часть дома ― живописные, уже увитые плющем руины. Правда в них есть чугунная ванна и горячая вода ― Арби, философски настроенный холостяк, отремонтировал только то, что нужно. Во дворе стоит чужой «мерседес» — Арби автомеханик.
От его некогда большой семьи почти ничего не осталось: родители были расстреляны здесь, во дворе зимой 2000−го. Я про это знаю от друзей, но Арби не говорит, и я не спрашиваю. Разглядываю руины.
— Да, Шур, тут было страшновато. Очень страшно, точнее.
Отключается свет.
— Это бывает, пошли поглядим у соседей.
Мы выходим на улицу. Она последняя, дальше ― поля и предгорья. Половина домов жива, остальные стоят темными призраками.
— Видишь, улица наша — как зубы у старика. Русские все жили, армяне, чеченцев только три семьи было.
Свет у соседей есть. Арби залезает на столб, поправляет проводку. На него снизу таращится соседский мальчишка. Арби слезает, подходит к пацану, протягивает широкую ладонь:
— Здорово. Ты молодец?
— Да..
— Тогда сбегай за хлебом. — Арби дает ему мелочь, парень убегает.
— Раньше никто не думал, свой пацан, чужой ― все свои были, одна семья. А теперь каждый сам по себе. Я, представь, ворота закрывать стал — каждый раз стыдно, озираюсь, не смотрит ли кто. Раньше двор никогда не закрывали,
— Почему?
— Да кто возиться будет? Для скотины старики нужны. А тут как ураган прошел ― целое поколение людей сдуло, войну почти никто не пережил. Раньше выйдешь ― стоят старички, кучкуются. А теперь, видишь, пусто. Молодежь работает ― каждый закрыл ворота, пошел…
Мы возвращаемся в дом, Арби варит картошку, режет помидоры, открывает шпроты, достает из угла банку компота.
— Соседки приносят: Арбишка покушай…
Сквозь асфальт новых времен тщетно пытается прорасти старая довоенная жизнь.
Приходят два соседа, друзья детства ― Абу и Лечу, хорошие мужики. Сидим, пьем водку, смотрим телик. Там ― круглосуточная программа «Время». Дикторша в платочке пытается парфеновскими интонациями выговорить скучную казенную телегу про великие достижения. Каждую минуту благодарит мудрого президента Рамзана Кадырова. Заседания, президиумы, толстые дядьки в костюмах, помпезный совок. И все это вокруг конкретного пацана в спортивном костюме, который ходит такой, руки в карманы, под охраной двух тысяч терминаторов, и всех наставляет. Очень похоже на Сорокина.
— Я на все это нынешнее начальство, — говорит Абу, — серьезно смотреть не могу. Потому что мы же их знаем. Глава администрации нашего района ― вот этот толстый, видишь сидит, — конокрад был. Начальник РОВД ― алкаш, Хвостопад была его кличка, очень за чужой счет любил выпить. Одни уголовники. А теперь галстук носят, знают, что такое галстук.
— Да, ладно тебе, все нормально, — смеется Арби, — Вон Рамзан раньше двух слов связать не мог, а теперь целыми предложениями говорит.
— Чего нормально?! — Абу кипятится, — Что каждая обезьяна из Центороя может меня вытащить из машины, оскорбить, сделать со мной, что хочет? Что на госслужбу честных людей не берут? Вот я, Шур, например бухгалтер, пошел работать в райздрав. Я не могу с ними не воровать, мне начальник прямо сказал: или воруешь, или уходишь. Без взятки ни одной бумажки не подписывают. А как город ремонтировали знаешь? Думаешь, это Рамзан деньги дал? Со всех магазинов, лавочек по десять тысяч долларов собрали ― в фонд президента. Или даешь, или закрываешься.
— Так зато восстановили! Я считаю, это хорошо, что Рамзан есть. Так хоть
— Тсс!!! Потише! — Абу озирается на окно, — Слушай, если бы Дудаеву или Масхадову половину этих денег дали, они про независимость слова бы не сказали! Зачем тогда воевали, все разрушили?
— Ну хорошо, — говорю я, — Как думаете, если все пойдет естественным путем, вернется нормальная жизнь?
— Да знаешь, — серьезно говорит Арби, — Нам кажется, что уже все нормально. Уже все очень хорошо.
Я выхожу проветриться на изрытое воронками поле. Закат вырезал из картона мягкий силуэт предгорий, светятся далекие огоньки домов, невидимые пацаны в темноте продолжают гонять в футбол. Я понимаю, что сказал Арби: мирная жизнь, возможность, не боясь за свою жизнь, просто выйти на улицу, так прекрасна, что все остальное не имеет значения.
