корреспондент, куратор проекта "Своими глазами"
Один вечер в Гудермесе
Добрый человек на войне
Ахмет, фельдшер из Гудермеса — один из самых нежных людей, которых я встречал. Высокий, черный, худой пятидесятилетний дядька, перенес две войны, живет в этой злой кадыровской Чечне — и при этом
«Мы жили очень хорошо, Шур, мы так хорошо жили! Тут вся улица русские жили — в депо работали, на заводе. Этот дом русский построил, дядя Вася, я ничего не перестраивал. Видишь, и кухня во дворе, как ты любишь. Такая жизнь хорошая была, никогда не делили, кто русский, кто чеченец. Мой отец с дядей Васей всю жизнь дружили. Первую черешню мы всегда тете Клаве носили. На русскую Пасху бегали, кричали: «Христос воскрес!» Мы, конечно, не понимали, что это значит, — а понимали, что за это конфеты дают.
Когда я увидел, как мой младший сын — он маленький был, во время войны — плюнул вслед тете Дусе, мне так горько было! Я говорю: «Что же ты делаешь?!» «Так она же русская…» Так мне было обидно — значит, я его не уберег. Может, если бы объяснил вовремя, он бы не заразился. А она, знаешь, сделала вид, что не заметила.
С нами бабушка жила, баба Аня. Вот это ее кресло, она всегда здесь сидела. И мои дети всегда всем говорили: «Не садись, это бабы Ани кресло…» — мне и то приятно было, что хотя бы это для них важно. Дом у нее разбомбили, она никуда уезжать не хотела. Мы ей и гроб сделали — она меня заставила. Доски нашли, постругали. А у нее два сына было — один во Владивостоке жил, другой в Питере. Две войны она тут пережила — ни разу не приехали. А в две тысячи четвертом
А в гробу ее мы потом дядю Васю схоронили. Тоже у него дочка приехала, Людка — тридать лет ее не было, приехала на два дня, дядя Вася отписал на нее хату — и она уехала. Я говорю: «Людк, не стыдно тебе?» А она: «Ты в мою жизнь не лезь.» А дядя Вася плакал, когда она уезжала. Разве так можно? Вон тетя Дуся, соседка, вот в соседнем дворе жила, мы напрямую ходили. Никого у нее не было, ни разу, а как померла — столько родственников явилось, дом делить. Оказалось, племянница компенсацию за него уже получила, а мы и не знали, и тетя Дуся не знала.
Я к ней часто ходил, между войнами, русские убежали,
Вот обе войны мы тут с ними просидели. У меня мать больная была, не ходила, я никуда уехать и не мог. Она во вторую войну умерла. Тут вот у меня погреб был. Как бомбить начнут, я телогрейки надену, залезу туда, сижу. Вон там в сенях печка была. Отец
Страшно было. Как начнут одновременно утюжить танки и самолеты — так страшно! Я тебе показывал ПТУ — там комендатура была. Эта комендатура — это просто ужас был. Туда же надо идти, если
Даже похронить мы своих не могли, комендатура не давала. Хорошили тут, по огородам. Потом наконец они дали проход — мы вынесли трупы на кладбище.
Как ночь — сидишь боишься. Все плохое в основном ночью происходило. Они же придут, что хотят с тобой сделать могут. Убьют — никто с них не спросит: убили боевика. Зайдет пьяная харя — что ему скажешь? Я был никем, Шур, очень хорошо понял, что это.
И вот все люди, что это затеяли — снова у власти. Фасад уже меняется третий раз — а тыльная сторона, а нутро то же. Я уже и сам начал сомневаться, потому что кричат одно, делают другое… Те же боевики по телевизору выступают. До того иной раз неудобно, что переключаешь. Ну, хоть фасад сделали — и на том спасибо, он же его с собой не заберет…
