--

Мужской монастырь N

Часть третья, заключительная: подвиг, граф Толстой и запах

Дневниковые заметки о том, как вместе живут монахи и душевнобольные в окрестностях города Клин.

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

22 октября 2012
размер текста: aaa

9 октября

Я сижу в глубокой луже. Вокруг меня кудахчут бабульки. Я упала на ровном месте, даже не спотыкаясь. Остановилась напротив заброшенного особняка с колоннами, который принадлежал графам Олсуфьевым и в котором, говорят, часто гостил Лев Толстой. Здесь же он написал «Воскресенье».

– Аккурат там вы упали, где мальчик графа утонул, – говорит одна старушка.

– Какой еще мальчик? – я встаю и пытаюсь отряхнуть мокрое пальто.

– Сыну графа годик был, он вышел, тут перед домом прудик. Упал и утонул. Нянька не доглядела. Граф-то приказал пруд засыпать и дуб посадил. Вот он.

За моей спиной действительно дуб. Могучий, толстый и желтый от осени.

– А вы крест возле церкви не видели?

Большой ровный и белый крест у церкви деревни Подьячево я видела. Надписи на нем не читала, думала, поставлен какому-нибудь особо благочестивому монаху. Теперь, когда я смотрю на особняк, большой, с колоннами, пустой, мокрый и как будто обиженный, мне кажется странным, что самих «графьев», как называют их старушки, революция тронула, их дом тронула, а крест годовалому ребенку – нет.

Я захожу в особняк, хожу по темным залам с лужами воды на старом паркете. Разглядываю потолки с полустертой росписью и лепкой. В комнате Толстого – голые стены и два окна. Из окон видно место, где раньше был пруд.
 

– Эту усадьбу отдали Кирсану Илюмжинову, – рассказывают мне.

– Как это – отдали?

– Ну, он богатый человек, у него свои друзья на высоком уровне. Они ему сказали – возьми в Подьячево усадьбу в аренду, все равно валяется, никому не надо. Он оформил ее на сорок девять лет. Усадьбу и восемнадцать гектаров. А потом он нанял Сокольского, дал большую сумму денег, строил, строил, а тут пожар. Крыло сгорело.

– Кто-то поджег?

– Откуда ж нам знать. А Сокольский Илюмжинову сказал – деньги я выработал. На этом все закончилось.

– Какой дуб большой, – говорю я, глядя на дерево из окна.

С той стороны, которая обращена к нам, его ветви длинней, и кажется, что дуб тянется к дому.

– А так всегда бывает, когда-то кто-то умирает, – говорит одна из старушек, – дерево на том месте растет до конца.

– До какого конца?

– Пока молния не ударит или что другое.
 

10 октября

В городе Клин я залезаю на колокольню вместе с майонезным королем – так этого мужчину представляет отец Григорий. Протоиерей церкви Воскресения Христова, на территории которой находится колокольня, отец Георгий крестит меня в начале лестницы и говорит что-то вроде: «Надеюсь, вернетесь».

Лестница узкая, ступени крутые, вся стопа на них не умещается. Поднявшись вверх на три пролета, я начинаю причитать: «Ой, мамочки. И зачем только я сюда полезла? Как же мне страшно. Сейчас упаду и разобьюсь». Отец Григорий, чтоб не слышать моего нытья, быстро запрыгивает на верх колокольни. Снизу меня увещевает майонезный король.

Наконец, мы тоже поднимаемся на самый верх, и отец Григорий подает мне деревянный молоток. Я бью им по плоскому колоколу – квадратной металлической пластине – и одновременно осматриваю город Клин и реку Сестра, протекающую у храма.

– Ну все, раба Божья, хватит… – отец Григорий отнимает у меня молоток.

Перед спуском я сообщаю ему, что вниз не пойду. Тот с ловкостью бывшего десантника пулей улетает от меня вниз, и я остаюсь мяться на верхней ступени.

– Вы мне объясните только одно, – обращается ко мне майонезный король, – почему вы должны упасть?

– Ну, как… – начинаю я, ставя ногу на ступень, – вы же понимаете, что люди в принципе падают с лестниц. Тем более с таких узких и крутых. Обратите внимание – на мне ботинки на каблуках и длинная юбка. С другой стороны, почему бы не поставить вопрос иначе: а почему я не должна упасть?

Майонезный король не выдерживает и сбегает от меня. Я спускаюсь одна.
 

11 октября

У отца Георгия двенадцать детей: пять своих и семь приемных. Сегодня он крестит младенца. Ему прислуживают дети. Отец Григорий – крестный. После крестин все собираются за столом в доме священника. Говорят тосты. На столе есть все, в том числе салаты с майонезом. Я клюю носом над тарелкой. До тех пор, пока меня не просят произнести тост.

– А я не могу, – говорю я.

– Скажите хоть пару добрых слов… – просит батюшка.

– Ну да… – я встаю. – Э-э… А, позвольте уточнить, какие слова вы считаете добрыми?

– Ну… – батюшка выглядит растерянным, – мама… спасибо…

– Ага… Ну вот… Это такое счастье, когда мама рожает ребенка… Да… В общем, для каждой мамы это счастье… В смысле родить ребенка. И я поздравляю эту маму…
 

Сажусь. Кажется, мой тост гостям не понравился. Я прошу отца Георгия показать мне дом, но про себя разрабатываю план практически коварный: как бы невзначай пройти мимо ванной и попроситься помыть голову.

– Раньше у нас был детский сад для детей сирот, – говорит отец Георгий, – а когда его закрыли, мы с матушкой решили, что дети-сироты должны остаться в нашей семье. Захотелось нам для церкви и для общества такой подвиг понести.

– А это подвиг?

– А как это еще можно назвать?

– Ну, кому-то удовольствие приносит.

– А в чем оно должно выражаться? Ребенка нужно одевать, кормить, воспитывать, причесывать. Любое воспитание – это подвиг и тяжелая ноша для родителей. Мы ложимся спать – думаем о детях. Встаем – думаем о детях. Спим – у нас сны о детях. Мы занимаемся с ними английским, вышиванием, рисованием, лепкой, пением, Законом Божиим, учим штопать свои штанишки, сидеть за столом, держать вилочку, ложечку…

– А что вы думаете об уроках совести, которые предлагают ввести некоторые наши депутаты и общественные деятели?

– Совесть – самая главная часть души, ее не надо прививать. Это то, что в человеке уже есть. Но ее можно растоптать, уничтожить, стереть. Например, воспитанием.

– А вы не думаете, что некоторые люди рождаются…

– Уже без совести? – батюшка не дает договорить.

– Ну, не совсем без совести, со спящей, например.

– Знаете… за последние два дня я крестил двоих детей недоношенных. Одного шестимесячного. Вот такой малюточка. И у него уже есть совесть…

– А как вы это определили?

– А он вот так на меня смотрит… – батюшка закидывает голову и щурится, – и ждет, пока я его помажу, с таким лицом просящим.

Мы идем по дому.

– Здесь дети спят, – показывает батюшка большую чистую комнату с кроватями, – здесь молятся. А здесь ванну и душ принимают.

– Угу… – говорю я, – а как вы просили детей вас называть, когда вы с ними только знакомились?

– А, по-моему, по мне видно, что я поп. Они меня папой не называют, даже родные дети называют меня батюшкой. Я для всех – батюшка.

– То есть, «папа» вы исключили из их обихода?

– Батюшка – это ведь ласкательно и учтиво. Термин русский, дореволюционный. Это в советский период все стали говорить «папа».

– А вы что-нибудь чувствуете, когда крестите, или уже примелькались вам эти младенцы, – спрашиваю я. Отец Георгий долго молчит.

– Скрывать не буду, – наконец отвечает он, – есть такая тенденция привыкания, но церковному человеку с ней надо бороться. Положительное в этом тоже есть – обретение навыка. Всякий раз для меня крещение – это переживание, и страх, и трепет.

– Почему?

– Господь незримо присутствует.

– А сегодня на крещении он присутствовал?

– Конечно. Каждому не дано это почувствовать, надо просто верить… Я думаю, у вас ко мне еще много вопросов… – говорит он.

– Да, но остались только самые обидные…

– Нас не обидит любой ваш вопрос, потому что мы вас любим, – говорит отец Георгий.

– А за что, интересно?

– А за то, что вы с нами общаетесь. Мы от вас тепло чувствуем.

Мы разговариваем с отцом Георгием еще полчаса. Я задаю ему самые ужасные вопросы, порожденные разговорами в прессе и социальных сетях. Он отвечает с чувством. Я записываю все на диктофон. Ни в репортаже, ни даже в дневнике я их не передам. Для репортажа его искренние ответы – сентиментальны. Для дневника – репортажны.
 

12 октября

– Ты че, мать, офигела? – спрашивает меня монах Киприан. – Ты куда полезла вброд?

В резиновых сапогах я вошла в болото, и теперь пытаюсь отнять ногу вместе с сапогом у чавкающего ила. Он утягивает меня мягко, ласково, но все же слишком настойчиво. Я выдираю у него одну ногу, и тут же начинается засасывание другой.

– Иди на бревно, бестолочь, – говорит монах.

Мне удается отнять ногу еще раз и нащупать ею бревно под водой. Залезаю на него. Оно очень скользкое. Идти по нему, не держась, невозможно. Вдоль него воткнуты длинные шатающиеся палки на расстоянии метра друг от друга. Я перелетаю бревно и схожу на землю.

– Ну… – говорю, довольная собой, – хорошо, тут неглубоко.

– Четыре метра в глубину, – отвечает монах.

– Что?! – кричу я. – То есть я сейчас шла по узкому скользкому бревнышку, под которым четыре метра?! И вы мне не сказали?! Ну… Ну, я даже не знаю, что сказать… А если б я упала? Задохнулась и умерла?!

– Мать, ты че орешь? – спрашивает монах.

– А то, что назад я по этому вашему болоту не пойду! И, вообще, не называйте меня так!

– А я, чтоб ты знала, всех так называю, – спокойно отвечает монах. – Пойдем в обход другой дорогой. А если б упала, я б тебя достал. А чёй-то ты так упасть боишься?
 

Я задумываюсь – и правда, почему я так боюсь упасть. Думаю об этом в лесу, думаю по дороге назад. Думаю вечером, ожидая начала службы у крыльца церкви, окруженная проживающими. Мы ведем разговор. Жестикулируем. Во двор въезжает черный мерседес. Оттуда высовывается мужчина и оглядывает меня с ног до головы.

Начинается служба, я вхожу в церковь. Наговариваю свои мысли на диктофон, спрятав его в руке. Мужчина, стоящий спереди, оборачивается. Это тот, который приехал в мерседесе. Смотрит мне в лицо, и на его собственном появляется страдальческое выражение. Проживающие постоянно что-то шепчут мне на ухо. Мужчина поворачивается снова и снова. С каждым разом страдание на его лице усиливается. Когда он спускается глазами вниз на мою драную джинсовую коленку, я вижу, как его охватывает глубокое чувство жалости. До меня доходит – он думает, что я проживающая, говорящая себе в руку и расковырявшая коленку. Не выдерживаю и смеюсь. Мужчина качает головой, как будто хочет сказать: «Успокойся. Все будет хорошо…» Проживающие тоже начинают хихикать.

Еще я боюсь, что проживающие привяжутся ко мне, а я возвращаться сюда не собираюсь. Я вообще много чего боюсь. Например, что мне так и не удастся разложить на слова этот уже въевшийся в меня саму церковно-психбольничный запах. Вечером я открываю книгу иеромонаха Иеронима, в схиме Иоанна. Вожусь глазами в старо-русских буквах, надеясь найти не ответ, нет, а какую-нибудь мысль, которая слабо подтолкнет меня к ответу. Но там только о вещих снах и чудотворности икон. Я оставляю книгу открытой на столе.
 

 13 октября

Утром в зоопарке я узнаю ужасную историю лиса Ваке. Оказывается, он жил вместе с лисой. Но та прорыла дыру и убежала в лес. Сначала лиса долго бегала по двору, мельтеша белым хвостом – видной мишенью. За ней гонялись послушники. Она звала Ваке за собой. Но тот не пошел. Предпочел остаться здесь – в клетке.

– Ваке, почему ты не убежал? – спрашиваю лиса, и понимаю, что он тоже боялся. Боялся оказаться на свободе, а свобода порой стоит того, чтоб ее боялись.

Я сижу в беседке. Держу на коленях блокнот и пытаюсь наконец разобраться с запахом. Появляется Николай, садится рядом. Мимо проходят проживающие, кружат листья в свободном полете.

– Куда это они? – спрашиваю я.

– Одни на обед, а листья куда летят, не знаю… – отвечает он. Заглядывает в мой блокнот. – Не ломай голову, – говорит он.

Я вычеркиваю слово «запах». А вечером закрываю книгу иеромонаха, и из нее выпадают чистые листы, я сворачиваю их и увожу с собой.
 

См. также:

Мужской монастырь N. Часть первая

Мужской монастырь N. Часть вторая: сны, хозяйство и трудности диалога

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Золотарева Татьяна 29 октября 2012
Всегда читаю репортажи Ахмедовой с интересом,этот не понравился. Бывает,читаешь и не совсем понимаешь о чем пишет репортер. Я так и не поняла, почему надо так сложно искать путь помыть голову. Почему нельзя от души поздравить с новорожденным ребенком,зачем за столом выяснять какие слова принято считать добрыми. И я так и не поняла какую мысль Марина хотела донести. Про зыбкость сознания? Про психологию церковных служащих? Такое ощущение,что этот репортаж и поездка были важны для внутреннего мира самой Марины. Если ей помогло - замечательно, для меня,как читателя,затянуто и размыто.
Google mediaplaner.rev@gmail.com 25 октября 2012
Читал взахлеб, мне кажется, тут и должно остаться больше вопросов чем ответов. Спасибо за репортаж.
Google vladislav.kulkov@gmail.com 24 октября 2012
Жаль немного автора. Прочитав все 3 части, сложилось впечатление, что тем больше она была в монастыре - тем меньше она находила ответов и больше вопросов. И уехала она от туда в полной растерянности от происходящего вокруг нее и внутри нее самой. Не знаю как это можно объяснить. Говорить, что она столкнулась с миром, который просто не способна пока понять, переварить, а главное принять, было бы, пожалуй, неверно. Точно можно только одно сказать - передать жизнь монастыря и душевнобольных ей не удалось.
Остается только пожелать удачи Марине со следующем репортажем.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение